А жизнь одна...
Шрифт:
…Гендрик Петрович Купер удивленно вглядывается в лицо раннего гостя.
— Проходи, садись… я сейчас что-нибудь натяну на плечи.
Едва светало. На массивном диване с высокими валиками сладко потягивался разбуженный рыжий кот. На письменном столе белели оставленные с вечера бумаги — хозяин, судя по всему, трудился допоздна.
Гуннар сел в кресло у стола. Гендрик Петрович — на диване.
— Значит, ты с самого начала был убежден, что Освальд… Укк — зверь, фашист, враг… и все прочее?
— Предполагал. — Купер пожал плечами. — Что-нибудь новое? Или так,
— Кофе? К черту кофе! Едем со мной!
— Куда едем?
— Может, и правда, новое. Верный товарищ зовет. — Гуннар усмехнулся.
— Ну ладно, ехать так ехать! — согласился Купер. — Таинственность напускаешь? Удивить хочешь? Что ж, не возражаю.
…Неподалеку от нынешнего Нарвского моря, облокотившись о кузов «Москвича», ждал Гендрика Петровича и Гуннара тот самый следователь по особо важным делам, который когда-то начинал службу в отделе полковника Купера, а потом вел дело Освальда Сиреля-Укка, еще моложавый и полный сил.
— Ну вот и прибыли наконец, — сказал он, поздоровавшись. — Все-таки, товарищ полковник, сказывается ваша школа. Не мог я поверить, что интуиция вас подвела. Никак не мог. А теперь вот подумал: обидно вам было бы не присутствовать при завершении дела, вами начатого. А председателю наша наука тоже на пользу. Выруливайте за мной!
Машины въехали в старинный парк и остановились перед небольшим флигелем, стоявшим на берегу полузаросшего пруда. Их встретили две женщины. Одна из них почти старуха, другой, пожалуй, лишь под сорок.
— Жили с дочерью во-он там, в усадьбе, — теперь там Дом культуры, — рассказывала старшая. — В сорок первом, помню, полонили нас немцы да пошли дальше, на Кингисепп. Стали у нас хозяйничать наши, русские полицаи, а потом пришли белые эстонцы. Так вот этот самый Ивар, — она показала на фотографию Сиреля-Укка, лежавшую на столе, — перед своим дружком, похвалялся, что задал, дескать, перцу красным. Все жалел, что какую-то пионервожатую не оставил на ночку себе: уж больно красивая была. И еще про такое всякое, гад проклятый. Бывало, умывается во дворе, у колодца, и петушится перед приятелем…
— Хорошо, бабушка, — нетерпеливо перебил ее следователь, — вы поближе к делу.
— К делу? — машинально переспросила она и тут же согласилась: — Ну хорошо, хорошо… Мылись они, значит, однажды опять у колодца, а этот, второй, спросил у Ивара: «Что это у тебя, приятель, за шрамы под мышкой?» А у того и правда две такие отметины под правой рукой, одна над другой, — издалека заметны…
— Под правой рукой? — переспросил Гуннар Суйтс. — На оспу похожи?
— На оспу! — подтвердила дочка.
— Да, да, похожи, сынок. Ну, значит, спрашивает тот, второй: «Откуда это у тебя?» А Ивар отвечает: «Это — еще мальцом был — два здоровенных чирья вскочили, один после другого. Половину зимы мучился…»
— Мальцом, — повторил Гуннар.
— Примета безошибочная. — Следователь усмехнулся.
Гуннар кивнул головой. Сколько раз он видел эти две отметины! И на речке. И в бане… Дружил ведь с Освальдом-Иваром…
Вот и вся история. Жизнь
5. Трудная любовь морехода
1.
Таллин спал. Тяжелые черные тучи накрыли его удушливым покрывалом, которое, казалось, просвечивало по северному краю, сползая с районов новой застройки, с окаменевшего Вышгорода, через темные, безмолвные улицы, хвойно-лиственные парки к морю, к кипящим волнам прибоя. Только в порту продолжалась жизнь — круто разворачивались на причальных стенках мощные краны, скрипели лебедки, резко звучали отрывистые команды руководителей погрузки-разгрузки. Большие и маленькие теплоходы сгрудились в изгибе берега, а на рейде ждали своей очереди возвращавшиеся из дальних стран сухогрузы, и экипажи на них уже не смыкали глаз…
Белые ночи кончились, разъехались по районам и городам многочисленные гости — участники очередного, как всегда красочного и веселого, Праздника песни.
Айме проснулась среди ночи от неясного беспокойства. Привычным движением включила бра над головой, взглянула на часы, стоявшие на темном полированном комоде: без четверти три. С сожалением, не поворачивая головы, ощутила пустоту на мужниной половине широкой двуспальной кровати. И услышала слабый голос ребенка — за окном пятиэтажного панельного дома. Что-то вроде «ма-а» или просто «а-а», но столько тоски почудилось молодой женщине в этом ребячьем крике, что она уже не могла заснуть и долго лежала при свете бра, боясь пошевелиться, пропустить новые звуки детской тревоги.
Почему-то сразу вспомнился четырехлетний сынишка Лайне Жимкус. В последний раз видела его на Певческом поле с гирляндой разноцветных воздушных шариков. В толпе мать не боялась отпустить мальчика от себя, а он, зачарованный необычным зрелищем, убегал к самой эстраде и смотрел на седовласого дирижера, управляющего пением многотысячного хора. Взмахнет серебряной палочкой — люди поют, а то вдруг сделает какой-то знак — и хор умолкает на самой высокой ноте…
Мама впервые взяла мальчугана на такой большой праздник, а то почти каждый выходной запирала одного в квартире и уходила надолго. Только в дни, когда возвращался из рейса папа — ласковый, с теплыми добрыми руками, мама даже с работы отпрашивалась — никуда не уходила из дому. Это были самые счастливые дни в жизни маленького Антса!
Говорили, что Лайне погуливает без мужа, но Айме как-то не верила слухам. Мало ли что говорят про жен моряков, на долгие месяцы остающихся без мужской опоры и тепла. Айме сама все это отлично знает, никого спрашивать не надо. Ведь ее Эрвин, окончив судоводительский факультет в зрелом уже возрасте, тоже часто уходил в Африку или еще дальше на долгие месяцы, а дни и ночи на берегу для них обоих были столь коротки…
«Уходил»… Теперь уже не уходит — после дикой истории в западноевропейском порту. Закрыли ему визу, уволили из пароходства. Несправедливо, явно для перестраховки, и сей прискорбный факт сбил ее Морехода с привычного фарватера, жизнь с ним вскоре стала невыносимой.