А жизнь одна...
Шрифт:
Сейчас Хельми заново изучала каждую черточку на высохшем, будто дубленом лице Гендрика Петровича, оценивала его точно рассчитанные движения. Чем больше она присматривалась к полковнику, тем явственнее чувствовала, что не в штатский темный пиджак, а в китель, стянутый скрипучими ремнями портупеи, должен был быть одет этот хмурый человек.
Тень Освальда Сиреля стояла между ним и ею. Новогоднего веселья не получалось. Прослушав бой кремлевских курантов, мужчины молча чокнулись друг с другом и залпом
Были тосты, но не те, какие обычно произносил Освальд, — не веселые, не смешные, будто встретились не у елки в теплом доме, а на перекрестке фронтовых дорог и раздумывали о судьбах Родины, а то и всего человечества…
…Ссора произошла под утро, когда уже пора было расходиться. Хельми проскучала новогоднюю ночь и едва сдерживала раздражение. Искала только повода, чтобы сорваться.
— Спасибо вам за все, — сказал Гендрик Петрович. — Мне было хорошо. Хотелось бы, чтобы весь новый год был таким же хорошим.
Хозяйка дома внимательно посмотрела на него и вдруг выпалила:
— Вам-то хорошо! А каково бедному Освальду в тюрьме?
— Жалеете его?
— Жалею. А вам что, это чувство незнакомо?
Полковник вздохнул.
— Знакомо, дорогая. Да ведь жалеют друзей… Жалеют порой и тех добрых людей, которые совершают ошибки… тяжкие. Но жалеть убийц, фашистов жалеть — этого я не понимаю и не принимаю.
Хельми прикусила губу. Бросила вызывающе:
— Но какое отношение имеет это к нашему доброму Освальду?
Гуннар молчал.
— Разве мало двойников на свете? Какой-то выжившей из ума старухе Освальд показался похожим на одного негодяя!.. И этого, по-вашему, достаточно, чтобы посадить человека в каталажку?
Гендрик Петрович не спеша встал, прошелся по комнате. Остановился перед Хельми.
— Как вы думаете: если б вы встретили человека, которого запомнили двадцать лет назад, показался бы он вам незнакомым? Вряд ли. Ну ладно, есть люди с невыразительными, незапоминающимися лицами, но Освальд такой, что его не забыть, не спутать. Я сам отлично помню его…
— Отлично помните, — с горечью повторила Хельми. — А потом выяснится, что память подвела. И как тогда исправить ошибку? Нет, надо верить живым людям больше, чем памяти.
На том и разошлись, недовольные друг другом, каждый со своим камнем на сердце.
О том, что главный агроном арестован и по его делу ведется следствие, колхозники «Партизана» проведали лишь после Нового года. О сути обвинения никто, кроме председателя, его жены, парторга и доярки Эрны Латтик, в колхозе не знал. Следователь просил молчать, пока истина не будет установлена окончательно.
На одном из заседаний правления Аксель Рауд высказал от имени своей бригады требование: объяснить, за что арестован нужный колхозу отличный
Гуннар ответил коротко:
— Точно не знаю. Но связано это со временем оккупации. Что-то там неясно.
— Даже те, кто служил в немецкой армии, давно Советским государством амнистированы, — сказал Рауд. — Почему агронома арестовали теперь? Может быть, ты, уважаемый парторг, объяснишь? — обратился он к Видрику Осила.
Видрик только что вошел в помещение. Крепыш в больших роговых очках на широком носу с горбинкой, он известен был своей прямотой и откровенностью резких суждений. Но на этот раз и Видрик уклонился от прямого ответа.
— Следствие пока не закончено. А раз так, всякая болтовня во вред, — отрезал он.
И Видрик, и Гуннар еще надеялись, что невиновность Освальда будет доказана.
Вскоре Гуннара пригласили для дачи свидетельских показаний.
— Какую фамилию носил Освальд Сирель в вашей части? — спросил его следователь по особо важным делам.
Гуннар задумался. Но припомнить не смог. Может быть, и не слышал никогда.
— Кучерявый его все звали. Кучерявый, и всё, — сказал Гуннар.
— Кучерявый не фамилия, — недовольно сказал следователь.
Гуннар только развел руками.
— Недолго мы были вместе.
— Попробуем по-другому. — предложил следователь. — Я буду называть фамилии. А вы, если какая-нибудь из них окажется знакомой с тех давних времен, остановите меня. Эрм? Элк? Инт? Отс? Мяэ? — Все короткие, как выстрелы.
— Нет, нет, нет!
— Урб? Уус? Укк?
— Укк? — переспросил Гуннар. — Похоже, Укк, помню. Укк был. Слышал на перекличке.
— Так, может быть, Кучерявый и Укк — одно лицо? Одно?
— Не знаю, — признался Гуннар. — Не помню Укка.
Сейчас ему уже казалось, что Укк действительно фамилия Освальда. Сирелей ведь в отряде не было. Однако логика такая была слишком зыбкой. Больше походила на самовнушение.
— А все-таки… Ну о чем вы сейчас думаете? — спросил следователь.
— Хочу вспомнить Укка и не могу, — ответил Гуннар.
— Ладно, вы свободны. Спасибо, до свидания, — сказал следователь.
Пять человек из деревни Катри опознали в Освальде убийцу учительницы.
— Ошибка. Страшная ошибка, — твердил Освальд.
Его спросили, что он знает о расстреле эшелона с женщинами и детьми.
— Да ничего не знаю. И не слыхал даже, — чуть не плакал Освальд.
Не нашлось людей, кроме Гуннара, из тех, кто служил вместе с ним в истребительном батальоне в первые дни войны, — иные погибли, иных развеяло по всей стране. Никакими документами и никем из живущих людей не подтверждались его пребывание в госпитале и служба в Советской Армии — на Украине и в Белоруссии.