А вдруг это правда?
Шрифт:
– Мамочка встала! – сказал Ивретт Кристоферу. Он улыбнулся ей поверх головы мальчика. Волосы у обоих были одного оттенка русого, а глаза, хотя и разной формы, почти одинаковой голубизны. «Мои мальчики», – подумала она, и сердце у нее сжалось от любви.
– Скажи маме, куда мы ходили сегодня утром, пока она спала, – подстегнул Ив.
Кристофер задумался, потом глаза у него загорелись, когда он ухватился за правильный ответ:
– В «Криспи Крим»! – В его произношении это прозвучало как «Квиспи Квим».
– А какой пончик ты выбрал для мамы? –
– Шоколадный с посыпкой!
Брайт рассмеялась вместе с Ивреттом. Она знала, что «ее» пончик будет быстро поглощен неким почти трехлетним мальчиком со смеющимися глазами и любовью к динозаврам.
Она подхватила его на руки и прижала к себе, вдыхая его ранний утренний запах, как делала это с самого его рождения. Он был ее драгоценным, долгожданным малышом, ребенком, которого, как она боялась, у них никогда не будет.
– Привет, дружок, – сказала она. – Пончик и динозавр начинаются с одной буквы?
Кристофер скривился, напряженно размышляя. Он такой умный, уже научился связывать звуки с буквами, узнавать их четкие очертания. За их спинами Ивретт прошептал: «Нет».
Брайт наигранно замахнулась на него, когда Кристофер выкрикнул ответ, как будто сам до него дошел.
– Нет! Нет-нет-не-е-ет! – пропел он, потом рассмеялся, победно оглядываясь вокруг, когда его родители присоединились к нему.
– Я пообещала всем, что мы встретимся с ними у бассейна в одиннадцать, – сказала Брайт Ивретту. – Это даст нам несколько часов до послеобеденного сна. Но кому-то из нас придется сходить выгулять Ригби.
Ивретт кивнул в знак согласия и жестом поманил ее на кухню, где ее ждали пончик и свежесваренный кофе со сливками. Всего несколько недель назад, в День матери, он устроил из этого целую церемонию, и с тех пор Кристофер ухватился за идею суетиться вокруг маминых завтраков. Она не жаловалась. Но от мысли о переслащенном пончике ее стало подташнивать.
Ей вспомнились марш-броски в ванную по утрам, когда она была беременна Кристофером, как любила и ненавидела рвоту: любила, потому что она означала, что ребенок растет, а ненавидела, потому что кто-то завладел ее жизнью. «Пути назад нет», – думала она каждый раз, когда, склонившись над унитазом, расставалась с завтраком. «Оно происходит», – думала она тогда.
Но она знала, что сейчас ничего такого не происходит. Ей пришли на ум разговоры, какие они вели с Ивреттом. «Помнишь, сколько времени на это ушло?» – давил на нее Ивретт не далее как на прошлой неделе. Как будто она могла забыть.
Как сказать мужу, что не сможет сделать это снова? Что она хочет, чтобы Кристофер был их единственным ребенком? Муж вообще способен понять или принять такое? Будет ли он по-прежнему любить ее, если она просто твердо и непреклонно откажется?
Словно прочитав ее мысли, Ивретт спросил:
– Ты думаешь о том, о чем мы говорили, да?
Он одарил ее той самой очаровательной улыбкой, которая могла уговорить ее на что угодно. Так было с тех пор, как они учились в девятом классе, и он уговорил ее сделать это однажды во время
Она не далее как вчера прогуливалась мимо этого самого места, толкая перед собой коляску с сыном, пока выгуливала собаку их пожилой соседки. Теперь там жила другая семья, одна из череды семей, поселявшихся в том доме и выезжавших из него, – соседи прозвали дом «бельмом на глазу». Но она еще помнила, как выглядел дом до того, как его начали разрушать временные жильцы. Она многое помнила об этом поселке, который всю жизнь считала своим.
С географической точки зрения она недалеко ушла, но при этом проделала такой путь, на который считала себя неспособной. Она подумала о том, как одна ходила к врачу, о том, что пришлось сделать после. Она никогда больше этого не сделает. Судьбе не угодно, чтобы у них был еще ребенок, и делу конец. Теперь ей надо лишь заставить мужа понять ее сопротивление, не объясняя, насколько глубоко оно коренится.
Ивретт смотрел на нее, наблюдал в обычной своей настороженной манере.
– Что мне сделать, чтобы убедить тебя, что это, – он указал на Кристофера, который сидел на своем высоком детском стуле, вокруг рта – коричневое кольцо шоколада, – очень хорошая идея? Такого не может быть слишком много.
Кусочек пончика, который она заставила себя откусить, превратился в клей у нее во рту. Она отхлебнула кофе, чувствуя, как ком застрял в горле, отчего стало трудно говорить.
– Кристофер был очень хорошей идеей. – Она взглянула на сына, готовая подмигнуть ему.
Но сын не слушал, поглощенный необходимостью провести игрушечную машинку через горки присыпки, осыпавшейся с его пончика.
– Но в данный момент один ребенок – просто благодать. Послушай, мы же говорили про электронное письмо с работы, про то, что они хотят, чтобы я вернулась, и о том, что осенью он пойдет в детский сад…
Она поковыряла то, что осталось на тарелке, и на стол полетела новая присыпка. Она не могла смотреть Ивретту в глаза.
– От тебя такая грязь, мама, – заметил ее сын.
Он указал на разноцветную присыпку, теперь разбросанную по столу, и попытался встать со стула – чтобы за ней убрать. Она смотрела, как Ивретт останавливает сына, уговаривает посидеть успокаивающими словами и обещаниями, что мама обо всем позаботится. Она встретилась взглядом с Ивреттом и понимающе моргнула. Обо всем позаботиться – ее работа и обязанность.
Дженси
Свернув на стоянку «Макдоналдса», Дженси направила огромный внедорожник на узкое пространство и лихо припарковалась, каждым жестом излучая фальшивую уверенность. Обернувшись, она увидела две пары широко раскрытых глаз, уставившихся на нее, и выражение на лицах дочерей сродни тому, какое возникло, когда она повела их в цирк, – недоверие с толикой страха.
– Ну, девчонки, голодные? – спросила она.
– Мы… тут будем есть? – спросила Пилар, ее старшая дочь.