А тебе слабо?
Шрифт:
Я иду с высоко поднятой головой, расправив плечи. Я лучше, чем они. Мне плевать на их шепотки и смешки за моей спиной. Пошли они. Пошли они все.
В дальнем зале посетители толпятся в основном вокруг покерных столов, остальное помещение свободно. Дверь в переулок распахнута настежь. Через неё видны мамин многоквартирный дом и даже её входная дверь. Что ж, очень удобно.
Мама сидит за маленьким круглым столиком в углу. Перед ней две бутылки виски и стакан. Мама потирает щёку, потом отводит руку.
Он её ударил. Опять. Щека у мамы красная. Вся в пятнах. Кожа под глазом уже начала отекать. Вот поэтому-то я и не могу переехать с Исайей и Ноем. Вот поэтому я вообще никуда не могу уехать. Я должна жить в двух кварталах от мамы.
– Элизабет! – мама шепелявит на букве «з» и пьяно машет мне рукой.
Она хватает бутылку виски и наклоняет её над стаканом, но из горлышка ничего не льётся. Это и к лучшему, потому что горлышко на добрый дюйм сбоку от стакана.
Я подхожу к ней, забираю бутылку и присаживаюсь за столик.
– Там пусто.
– О! – она удивлённо хлопает пустыми голубыми глазами. – Будь хорошей девочкой, принеси маме ещё.
– Мне семнадцать.
– Тогда и себе возьми что-нибудь.
– Идём, мама.
Трясущейся рукой она приглаживает свои светлые волосы, оглядывается по сторонам с таким видом, будто только что проснулась.
– Он меня ударил.
– Я знаю.
– Я дала ему сдачи.
Ни секунды не сомневаюсь, что она ударила его первая.
– Нам пора идти.
– Я тебя не виню.
Это заявление ударяет меня с такой силой, с какой ни один мужчина не смог бы. Я судорожно выдыхаю, лихорадочно ищу способ облегчить жгучую боль, но ничего не выходит. Тогда я беру вторую бутылку – к счастью, в ней что-то осталось, – наливаю стопку, опрокидываю. Потом наливаю снова, передаю ей.
– Нет, винишь.
Мама долго смотрит на виски, потом проводит своими немолодыми пальцами по краю стакана. Ногти у неё обгрызены до мяса. Разросшиеся неопрятные кутикулы. Кожа вокруг ногтей сухая и потрескавшаяся. Мне самой интересно, была ли моя мама когда-то красивой.
Она запрокидывает голову, пьёт.
– Правильно говоришь. Виню. Твой отец никогда бы меня не бросил, если бы не ты.
– Я знаю, – жжение во рту перебивает боль воспоминаний. – Идём.
– Он меня любил.
– Я знаю.
– А ты сделала такое… из-за этого он и ушёл.
– Я знаю.
– Ты погубила мою жизнь.
– Я знаю.
Она начинает плакать. Да, это пьяные рыдания. Те самые, что выплёскивают наружу всё: слёзы, сопли, плевки и жуткую правду, которую не стоит открывать никому.
Я морщусь, сглатываю, напоминаю себе, что нужно глубоко дышать.
– Я знаю.
Мама хватает меня за руку. Я не отстраняюсь. И не сжимаю её руку в ответ. Я позволяю ей делать то, что ей необходимо.
– Прости, детка, – мама проводит рукой под носом. – Я не то имела в виду. Я люблю тебя. Ты же знаешь, я тебя люблю. Не бросай меня. Хорошо?
– Хорошо.
Что ещё мне остаётся сказать? Она – моя мама. Моя мама.
Её пальцы чертят круги на тыльной стороне моей ладони, но она не смотрит мне в глаза.
– Переночуешь у меня?
Вот это Исайя мне строго-настрого запретил. На самом деле он запретил мне даже больше: он заставил меня пообещать, что я буду держаться подальше от матери после того, как её нынешний приятель меня избил. Я типа держу это обещание, переехав к тётке. Но кто-то же должен заботиться о моей маме: следить, чтобы она ела, покупала продукты, оплачивала счета. В конце концов, это я виновата, что отец нас бросил.
– Давай-ка пойдём домой.
Мама улыбается, не замечая, что я не ответила на её вопрос. Иногда мне снится ночью, как она улыбается. Она была счастлива, когда отец жил с нами. А потом я разрушила её счастье.
Мама встаёт из-за стола, и у неё тут же подгибаются колени, но идти она может. Сегодня хорошая ночь.
– Ты куда? – спрашиваю я, когда она делает шаг в сторону бара.
– Заплатить за выпивку.
Ого! Она при деньгах.
– Я заплачу. Стой здесь, сейчас я отведу тебя домой.
Но вместо того, чтобы дать мне денег, мама прислоняется к задней двери. Отлично. Теперь мне придётся за неё платить. Хорошо, что парень из «Тако Белл» купил мне поесть и у меня есть чем рассчитаться с Дэнни.
Я расталкиваю толпу перед баром, Дэнни кривится при виде меня.
– Забери её отсюда, крошка.
– Уже забрала. Сколько она должна?
– Всё оплачено.
Кровь застывает у меня в жилах.
– Когда?
– Только что.
Нет.
– Кто это сделал?
Он отводит глаза.
– А ты как думаешь?
Вот чёрт. Я разворачиваюсь и несусь обратно, натыкаюсь на людей, расталкиваю их. Он уже ударил её. И сделает это снова. Я пулей вылетаю через заднюю дверь на улицу, но там пусто. В темноте – никого. И в свете уличных фонарей – тоже. Только сверчки стрекочут вокруг.
– Мама!
Со звоном разбивается стекло. Потом – ещё одно. Жуткие вопли эхом отлетают от маминого дома. Боже, он её убивает. Я точно знаю.
Сердце так страшно колотится в рёбра, что трудно дышать. Меня всю трясёт: руки, ноги. Перед глазами встаёт душераздирающая картина того, что мне предстоит увидеть на парковке: мама в луже крови, а над ней стоит её ублюдочный приятель. Горячие слёзы разъедают глаза, я сворачиваю за угол и падаю, в кровь обдирая ладони об асфальт. Плевать. Я должна её найти. Мою маму…