А что потом ?
Шрифт:
Я верила, потому что он — мой лучший друг, мой напарник, мой личный супергерой… или вчера был таковым. Сегодня он мой собственноручно созданный злодей. Тот, кто знает мои слабости, знает меня лучше, чем кто-либо в мире. Я делилась с ним самыми сокровенными секретами. Он был моей соломинкой, когда мир начинал уходить из-под ног, по крайней мере, я так считала. Может, он им не был или был им некоторое время, а возможно, всё это был маскарад.
Возможно, я просто была самонадеянной дурой. Потому что до сегодняшнего дня я не понимала, почему женщины, с которыми я выросла, с каждым годом всё больше стеснялись своей внешности. Потому что я знала, осознавала всё: они вышли замуж
Потому что сегодня — день, когда я осознала, что мой муж, мой лучший друг, мужчина, ради которого я перевернула свой мир с ног на голову, которому я подарила свою молодость, свои лучшие дни, всю себя, не только спал с лучшей подругой сына, но и заделал ей ребёнка. Ещё вчера я считала её — двадцатисемилетнюю девушку без каких-либо морщин, которые появились вокруг глаз, — дочерью. Но теперь я знаю её как любовницу моего мужа.
Итак, сегодня я смотрю в зеркало и вижу каждую мелочь, которая отличает меня от девушки, в которую он влюбился и с которой он мне изменил. Сегодня я задаюсь вопросом о том, сколько раз, стоя перед этим зеркалом, собиралась с силами, чтобы встречать новый день с улыбкой, и борюсь с плотоядным монстром внутри, чтобы сделать его жизнь легче. Сегодня всё кажется бессмысленным и жалким. Если бы я только сдалась, когда смерть тогда пришла ко мне, я бы не переживала нынешнюю боль — судьбу похуже смерти. Ненавижу думать так! Ненавижу такие мысли, но они честные и, похоже, теперь более реальные, чем что-либо другое. Вернее любви, более честные, чем прощение, и правдивее, чем последние двадцать пять лет того, что я считала нерушимым браком.
Меня душат слёзы и тошнит одновременно. Я могла бы закрыться в себе, словно меня и не существовало, но вот она я, сорокадевятилетняя женщина и мама, которой выпал шанс побороть рак. Вчера утром я чувствовала себя непобедимой. Сейчас же я чувствую себя хрупкой, словно мне семьдесят лет и моё сердце разбито, раздавлено и растоптано.
Уничтоженная парализованная взрослая женщина.
Мне сложно вспомнить, как двигаться. Не в буквальном смысле, хотя конечности и кажутся тяжёлыми. Но как мне выбраться из этого пространства, в котором я нахожусь? Как избежать этого чувства, будто меня закрыли в тюрьме? Мой муж изменил мне, подорвал моё доверие и зачал ребёнка с лучшей подругой моего сына.
Когда я думаю о Кристофере, становится ещё хуже. Именно ему пришлось мне рассказать. Слова, сказанные им, разрушили мой мир. Это были худшие слова, которые я когда-либо слышала, такие неприятные, но такие жизненно важные. Это было так невероятно, что моя психика не смогла постичь всего сказанного. Моя душа молила Бога: «Пожалуйста, пожалуйста, пусть всё, что он сказал, всё, что он только что высвободил во вселенную, окажется ошибкой». Но на задворках сознания я верила, что всё можно изменить, что где-то была ошибка, которую легко исправить. Это можно вернуть назад. Но нет. Всё уже давно случилось.
Я всё бы отдала, лишь бы узнать это раньше, чтобы моему сыну не пришлось нести ношу, доставляя мне эту адскую новость. К слову, ему произносить эти слова было, наверное, труднее, чем мне слушать их… Моё дитя… Их дитя… У моего сына есть сестра, сводная сестра.
У моего мужа есть ребёнок, биологический. Тот, которого я никогда не смогла бы ему дать, как бы сильно мне этого ни хотелось, но она смогла. Двадцатисемилетняя девушка, которая едва могла
— Мам? — прозвучал голос Кристофера с той стороны двери ванной комнаты, где я сидела уже не знаю сколько времени. Полчаса, или прошло уже два? — Мам, могу я войти?
Голос сына был тихий и пропитан скорбью, словно он был маленьким нашкодившим мальчиком, который пришёл повиниться.
Пытаюсь выдавить звук из сухого, сдавленного горла:
— Эм-м, одну минуту, милый.
Я быстро поворачиваюсь к раковине и плещу водой в лицо. Пытаюсь замаскировать свою боль, тупую, пульсирующую, расходящуюся по телу боль, из-за которой сдавливает горло и голова становится тяжёлой. Стараюсь выбраться из ступора, в котором находилась, как в ловушке, и найти хоть немного сил, чтобы держать себя в руках и не дать эмоциям вырваться наружу. Мой сын… мой сын должен увидеть, что я не расклеилась, даже если это только притворство. Делаю ещё один вдох, прежде чем открываю дверь.
Открыв дверь, я вижу человека, которого растила с пяти лет. Он всегда был таким маленьким. Теперь он выше меня, широкоплечий и может показаться устрашающим, но даже мухи не обидит. Когда я смотрю в его глаза, то не знаю, кого там увижу: скромного джентльмена с золотым сердцем или человека, который построил вокруг себя стену, чтобы защитить себя от боли. Мне следовало обратить внимание, как эти стены нужно строить.
Его огромные зелёные глаза встретились с моими. Сын несколько раз переводит взгляд с моего лица на свои ноги, прежде чем я выдавливаю улыбку и обнимаю его, как делала это в детстве.
— Мне так жаль, мам. — Его голос дрожит.
Я поглаживаю его по спине и открываю рот, чтобы сказать, что всё будет хорошо, в конце концов всё наладится, но не могу заставить себя произнести это. Не могу лгать ему, потому что знаю, как это быть обманутой, преданной, когда к тебе относятся как к ребёнку, который не может справится с реалиями жизни.
— Я не должен был рассказывать тебе всё это вот так… Я…
Сын затихает, и я молюсь, чтобы у него были те силы, в которых он нуждается, дабы не распасться на части. У него есть своя дочь, и он должен быть сильным. Наши с его отцом проблемы так и должны остаться нашими. Но я знаю, что в жизни так не бывает, любовь не позволяет просто переложить проблемы, с которыми ты хочешь помочь.
— Тебе незачем сожалеть, — говорю я, мысленно приказывая голосу оставаться твёрдым.
— Как они могли так поступить с тобой, с нами? Как он мог, мам?
Я вижу его горе и продолжаю потирать Кристофер спину, надеясь успокоить.
— Я не знаю.
Я долго пыталась понять, как он мог лгать и предать меня и своего сына, как он мог поступать так, не чувствуя стыда, как мог продолжать жить так, словно ничего не изменилось, но до сих пор ни к чему не пришла. Кристофер отпускает меня и поворачивается спиной, хватая полотенце и вытирая лицо. Я выхожу мимо него из ванной и сажусь на диван в своей спальне.
— Твой отец всё ещё там? — тихо спросила я, указывая на дверь комнаты, за которой обосновался его отец.
— Да, он уснул. — Крис злится: его челюсть напряжена, а руки сжаты в кулаки.
Как бы зла я ни была на Уильяма, я не выношу то, что сейчас вижу: выражение ненависти и горечи, промелькнувшее на лице сына при упоминании отца.
— Ты должна вернуться в Чикаго вместе со мной и Лоурен. Ты не можешь остаться здесь с ним.
Мои мысли не заходили дальше того, что я сегодня услышала, но он прав. Я не могу оставаться с ним в этом доме. Я вообще не знаю, могу ли оставаться в этом доме, где они… где они с Лизой…