9 дней

Сутин Павел Рафаилович

— А ты никогда вдруг не терял вес?

— А ты никогда вдруг не терял разум? Приезжай завтра к Генке, все внятно объясни, а не разводи мистику! Я тебе взломаю любую папку! Мамку, блин, бабку и дедку! Ты бы себя послушал, толстый! Тебе жениться пора!

Худой бросил телефон на правое сиденье и тронул машину, гневно бормоча:

— «Как ты себя чувствовал»… Мозги у него набекрень! Всех уже запутал, всех переполошил!

* * *

Гена закончил абзац, встал

из-за стола, вышел в прихожую и надел ботинки.

— Я пройдусь, — сказал он Марине.

— Пройдись полезно, — ответила она. — Кофе кончился.

Гена купил в продуктовом кофе, пошел к киоску за «Известиями», и тут его позвали:

— Гена! Генк!

Из синей «мазды» грузно выбрался мужчина в светлом плаще. Гена пригляделся, увидел широкое курносое лицо с жидкой седой щетиной, уши без мочек, губы в шкодливой полуулыбке — и на душе у него вмиг стало тепло.

— Санюха… — нежно сказал Гена и кинулся навстречу.

Они крепко обнялись.

Это был Сашка Тищенко — шесть лет в одной группе, три сезона в одном стройотряде, бог весть сколько декалитров выпитого, душа-человек.

— Ты как здесь? — спросил Гена, улыбаясь во весь рот. — Случайно?

— Дочка тут занимается в театральной студии.

— А я живу рядом, — Гена показал на свою двадцатиэтажку, — вон там.

— А я дочку сюда вожу второй год, два раза в неделю.

— Москва маленький город. Сколько твоей девочке?

— Девять. Но это младшая.

— Ох, елки-палки… А старшей?

— Шестнадцать. Кстати, недавно твою книгу прочитала.

— Ну… Приятно слышать, конечно. Но в общем, Санюха, это не для шестнадцатилетних.

— Да не важно! Ты оцени ситуацию! Они ж вообще ни черта не читают сейчас. А тут смотрю: сидит — вечер, второй… Я говорю: что читаешь, зая? куэлью какую-нибудь? кундеру? Почитай Толстого, говорю, Гоголя почитай. А она мне: какая тонкая проза, это настоящий мастер психологических этюдов.

Гена засмеялся, достал сигареты.

Тищенко сказал:

— Я смотрю на обложку и говорю: зая, я с этим мастером шесть лет в одной группе проучился.

Гена спросил:

— Ты где сейчас?

— В пятьдесят третьей. Заведую травматологией.

— У меня интернатура была в пятьдесят третьей.

— У кого?

— У Шнапера, потом у Австрейха.

— Шнапер умер, — сказал Тищенко. — В Израиле.

— Грустно. Хороший был человек, яркий.

— Он уехал в девяностом, у него там очень хорошо сложилось. Быстро утвердился, в девяносто четвертом принял отделение в «Хадассе». А умер — как жил. Он же импульсивный был мужик, разносторонний…

— В теннис хорошо играл.

— В теннис играл, в музыке разбирался. У него там очень удачно сложилось, его оценили по достоинству.

Я его фамилию часто встречал в периодике. В девяносто седьмом умер. Вернулся утром с пробежки, сел в прихожей, стал снимать кроссовки — и умер.

— А Григорян как?

— Андрей Рубенович давно в Австралии.

— Да, раскидало нас, саперов, по белу свету.

— Не говори. Как Никоненко?

— Заведует урологией в Первой Градской.

— А Браверманн?

— Доктор наук, две монографии.

— Не женился?

— Не смеши.

— У тебя вроде нормально все? Я про тебя в «Огоньке» читал.

— Ну, раз в «Огоньке» — значит, все нормально.

— Не жалеешь? — спросил Тищенко.

Бравик весной девяносто восьмого сказал Гене: «Ты взрослый человек, ты знаешь: что в этом мире ценно, а что — чешуя. Писательство, наверное, дело увлекательное. Но ты умеешь выполнять действия, безусловно полезные человечеству: холецистэктомия, гемиколонэктомия… Панариций можешь вскрыть, в конце концов. Ты все-таки подумай».

А Шехберг мельком глянул на заявление «по собственному желанию» и сразу подписал. Потом поднял большую седую голову и безразлично спросил: «Чем думаешь заниматься?»

«Да так… Есть кое-какие планы».

«Тебе эти две недели дежурства ставить?»

«Ставьте», — сказал Гена и взял со стола подписанное заявление.

Он закончил у Шехберга ординатуру и проработал восемь лет, а Шехберг ему даже присесть и закурить не предложил. И те две недели, что положено отработать по КЗоТу, Шехберг ни о чем постороннем с Геной не заговаривал. Прощаясь, вяло пожал руку, сказал: удачи тебе в новых начинаниях.

— Это давно было, чего теперь жалеть, — сказал Гена.

— Я с нашими иногда созваниваюсь, — сказал Тищенко. — Хайкин нейрохирургом работает в Висбадене. Лямин — анестезиолог в Боткинской. С Романовой той зимой виделись, у нее трое сыновей.

— Четверо.

— Да ладно?

— В феврале родила.

— В сорок два?

— В сорок три.

— Во дает Ленка. Да, кстати: знаешь, с кем я тут списался? С Вовой Гаривасом.

Тут у Тищенко зазвонил телефон, он достал его из кармана и не заметил, как у Гены дрогнуло лицо.

— Да, Сонь, — сказал Тищенко. — Я уже здесь, рядом, сейчас ее заберу. Однокурсника встретил, разговариваем.

Гена стоял, прикусив губу.

— Сахар, подсолнечное масло… Понял. — Тищенко перевел взгляд на Генину банку с кофе. — А кофе?.. Понял.

Он сунул телефон в карман и сказал:

— Так вот. Я года три читаю «Время и мир». Каждый вторник покупаю. Хороший журнал. Я слышал, конечно, что Вова в журналистику ушел, но я ж предположить не мог…

— Санюха, ты понимаешь…