9 дней
Шрифт:
— Давай попьем, раз все обошлось, — сказал Пат.
Кемеровчане сняли снарягу, сели. Шевелев достал кружки, разлил чай.
— Так ты его у стены встретил? — спросил Пат.
— Ну.
— Слушай, а чего он там провисел-то тогда всю ночь? — удивленно сказал Паташон. — Получается, что всю ночь провисел — а только под утро стал дюльферять?
— Не знаю. — Шевелев грел руки о кружку. — Не выяснял.
Его отпустило. Он чуть с ума не сошел за эту ночь. Человек он был сдержанный, но фантазию имел живую.
— Интересный у тебя товарищ. — Пат шумно втянул чай. — Морозился там всю ночь, морозился — а потом в темноте же и спустился… Чего ж он сразу не дюльфернул, раз мог?
— Не знаю, — сказал Шевелев. — Может, ждал, пока ветер стихнет. А может, злость копил. Ребята, вы извините, я сейчас очень хуево соображаю.
— Интересный у тебя товарищ, — повторил Пат.
— У меня живой товарищ, — тихо сказал Шевелев, — я без претензий.
— Я был рад до усеру, что Вова спустился, и все обошлось. А потом подумал: действительно, странно. Всю ночь висел на стене, терял силы… И все-таки спустился — в темноте, помороженный.
— А он рассказал, как спускался?
— Нет. Проспал до вечера. Потом поел супчика и опять залег.
Шевелев подлил чаю себе и Бравику.
— На следующее утро я поднялся к тому месту, где он ночевал. Вынул спиты, веревки собрал.
В расщелинах сочился влагой посеревший снег. Шевелев поднимался к месту, где Гаривас схватил холодную. Шел он быстро, по всему маршруту были пробиты крючья. Он прошел монолит, полку в обход жандарма, увидел шлямбуры, пристегнул к нижнему карабин и, отдыхая, повис. Со стены открывался вид изумительной красоты. Слепило солнце, по ярко-голубому небу уходила на запад вереница облаков. Шевелев прижал ладонь к скале и закрыл глаза.
Исчезли солнце, теплый ветерок, сухой камень стены.
Сек снег, хлестал ледяной ветер, репшнуры уходили вниз, в густую тьму.
Шевелев поежился, открыл глаза и потер лицо. Вокруг него были хрустальный воздух ущелья, нагретая солнцем скала в блекло-оранжевых пятнышках лишайника и редкие пушистые облака. Со стены как на ладони просматривались лагерь и палатки кемеровчан. Шевелев достал из кармана монокуляр и навел на лагерь. Там, спиной к склону, сидел на валуне Гаривас и бросал в реку камешки.
— Что он там передумал на стене, когда его било-колотило при минус двадцати, одному богу известно. Может, минуты считал. А может, с Витькой прощался. Как он нашел силы спуститься в темноте? Он не говорил, я спрашивать не стал. Мы вечером собирали бутор, он все молчал, молчал, а потом отошел в сторонку и стал камешки в реку бросать… Долго бросал. Лицо от меня прятал.
Шевелев засунул
— Вова, может коньячку?
Гаривас не ответил.
— Ему так худо было, что в него коньяк не лез.
— А почему, собственно, худо? Ведь все обошлось. Он немного поморозил лицо, но все обошлось. Почему он так раскис?
— Выбирай слова. Вова не раскис. Его подломило. Ты повиси десять часов на стене при минус двадцати в гортексе на тонкий свитер — я на тебя просмотрю.
Шевелев допил чай и сгорбился на пуфике, уперев локти в колени.
— У меня есть товарищ, Коля Литовцев, — сказал он. — В девяносто девятом он сильно поломался на Чегете. Три раза оперировали, был остеомиелит, Колька полгода ходил с аппаратом Илизарова. Но в конце концов восстановился. Ну, там — боли на погоду и после нагрузок… Но физически он восстановился полностью. До травмы он катался на лыжах лет пятнадцать, и любил это дело больше, чем жену. В Терскол ездил три раза за сезон. Так вот, физически он восстановился, а кататься перестал. Подломило.
— Вот такая история, — сказал Бравик.
— Интересное дело… — Гена свернул с Нахимовского на развязку к Варшавке. — Ты можешь мне сказать, почему Шевелев знает про Гариваса такие вещи, а мы нет?
— Он был там с ним — вот и знает.
— Мы дружили с Вовкой двадцать шесть лет. А он не рассказал нам, как чуть не погиб.
— Ты обижаешься на него, что ли?
— Вроде того, — признался Гена.
— У него была одна очень симпатичная мне черта: он делился только хорошим. Все плохое он оставлял при себе.
Ольга набрала сестру и сказала:
— Ленка, справку Вите напишут. Я вот подумала: а не нужно справку о прививках?
Лена ответила: нет, только обычную справку о том, что не противопоказаны занятия в плавательном бассейне.
— Но ты мне еще раз скажи: тебе все это не в тягость будет?
— Что ты глупости какие-то несешь, — сказала Лена. — Ну когда это мне Витюшка был в тягость?
— Тебе нужно по-человечески отдохнуть. Поэтому я спрашиваю.
— Все, хватит об этом, Оль, — сказала Лена. — У Витюшки отца не стало, а ты манерничаешь. Я все-таки твоя сестра, не говори глупости.
— Спасибо тебе. — Ольга вздохнула. — Я сейчас брать отпуск не могу, а Витьку надо обязательно увезти из Москвы. Чтоб были новые впечатления, чтоб поменьше вспоминал Вову.
— Оль, я все понимаю, не дура, — сказала Лена. — А Аркадий просто в восторге.
— Аркаша не возражает? Правда?
Лена засмеялась.
— Аркадий? Да он целый план составил: и в поход они пойдут, и под парусом, и рыбалка, и сто тысяч приключений.
— Ну ладно, — сказала Ольга. — Я тебе еще позвоню.