9 1/2 weeks

Макнейл Элизабет

не меняет: нога на ногу, наклонив

торс ко мне и держа мои руки в своих. Я сижу прямо, напряженно, обуреваемая

самыми противоречивыми чувствами; но

разве не так было с того самого дня, как я узнала его? Мне неловко, я краснею,

задыхаюсь, я крайне возбуждена и пьяна,

хотя еще ничего не пила.

Официант совершенно невозмутим. Когда он приносит заказ, я осмеливаюсь

взглянуть на него. Он ничего не

замечает.

– Все внутри

тебя, понимаешь, - говорит мне сидящий напротив мужчина,

одетый в такой же костюм, как я.
–

Людям вокруг на все наплевать. Но меня очень забавляет, что ты так смущаешься.

Мы идем в ресторан, и когда официанта рядом нет, он держит меня за руки.

Мне трудно жевать, еще труднее

глотать; я пью в два раза больше, чем обычно. Потом мы пьем еще что-то в баре, и

он кладет руку мне на бедро.

Когда мы поднимаемся в номер, он подводит меня к зеркалу и обнимает за

плечи. Мы разглядываем себя: двое

мужчин, один - высокий и чисто выбритый, другой - маленький и бородатый; оба в

темных костюмах, один в розовой

рубашке, другой - в голубой.

– Сними ремень, - говорит он тихо.

Я повинуюсь, не в состоянии отвести взгляда от зеркала. Не зная, что

делать, я сворачиваю ремень. Он берет его и

говорит:

– Влезай на кровать и стань на четвереньки.

Он подходит сзади и расстегивает на мне брюки.

– Спусти их и покажи мне зад.

Я не могу удержаться на локтях. Я стою на коленях, положив голову на

руки, и из моего горла вырываются какие-

то звуки, сама не знаю, что означающие: это не страх, и не желание, точнее, я не

могу отличить одно от другого. Он бьет

меня, закрыв мне голову подушкой, чтобы заглушить мои стоны, потом берет меня

как мужчину. Я кричу еще громче, глаза

мои открыты в темноте. Он входит глубоко в меня, потом останавливается.

Укладывает меня на живот, подсовывает под

меня правую руку, раздвигает мне ляжки. Лежа на мне, снимает с мой головы

подушку, слушает мои стоны. Когда я

осознаю, что мы дышим в одном ритме, я замолкаю, и он едва-едва ласкает меня

рукой. Скоро я начинаю задыхаться. Когда

я кончаю, он снова закрывает мне голову подушкой и тоже кончает. Потом берет

гигиенический тампон и кладет мне между

ягодиц. Когда он его вынимает, тампон весь в сперме и крови. Прижавшись ко мне,

он шепчет:

– У тебя в заднице так тепло, так узко, ты просто себе не

представляешь...

* * *

Иногда я спрашиваю себя, как может боль настолько возбуждать. Почти в то

же время

я ударила палец на ноге об

угол письменного стола. С воем я выскочила хромая в коридор, позвала одну из

сотрудниц и добрых минут двадцать не

могла сосредоточиться на работе, настолько острой и всепоглощающей была боль. Но

когда он причинял мне страдания,

разница между болью и наслаждением становилась не такой явной: это были как бы

две стороны медали. Ощущения

качественно различные, но одинаково сильные и приводящие к одному и тому же

результату. Боль всегда была прелюдией к

наслаждениям, всегда вела, более или менее длинным путем (это могло длится

часами), к оргазму; она становилась для

меня столь же сладостной, столь же желанной, столь же неотделимой от физической

любви, как ласки.

* * *

В дверь стучат. Половина седьмого, я только что вернулась с работы. Я

оставляю дверь на цепочке и приотворяю

ее: это он. В правой руке у него продуктовая сумка, ручка портфеля зажата между

большим и указательным пальцами, в

левой - сверток от Бендела, а во рту - Пост.

Он энергично трясет головой - отчего газета падает на пучок сельдерея, -

чтобы показать мне, что он не хочет,

чтобы я ему помогла, проходит в кухню и ставит на стол сумку с продуктами, а

потом бросает Пост в портфель. Газета

падает с глухим стуком. Он смотрит на меня с важностью и обеими руками церемонно

кладет пакет от Бендела на

неубранную кровать.

– После обеда, - говорит он, видя, что я удивлена и сгораю от

любопытства.

– Надеюсь, ты не ходил по улице с газетой в зубах?

– Нет.

Он добавляет:

– Я взял ее в зубы, прежде чем постучать ногой в дверь. Специально, чтоб

тебя удивить, - и строго смотрит на меня

сверху вниз.

* * *

– Ну, показывай, - говорю я, доев салат.

– Подожди. Ты думаешь это что? Сначала съедим омлет?

– Ваше величество уже не знает, что и сготовить! Опять омлет?!

Он качает головой.

– Тебе он покажется восхитительным. И правда, омлет очень...
– это смесь

свежих овощей, сыра и жареных

шампиньонов, залитая яйцами. Как только мы с ним покончили, я снова говорю:

– Теперь?

– Нет, в самом деле, - говорит он, - можно подумать, что ты никогда со

мной не обедала. А десерт? Есть еще

пахлава.

– Пахлава? После яиц? Какое странное сочетание! Нет, я больше ничего не