8–9–8

Платова Виктория Евгеньевна

— Мне нужно поговорить с хозяйкой. С девушкой по имени Мика, — заявляет Габриель. — Я — владелец магазина напротив, мы с ней хорошо знакомы.

— Что с того?

— Просто передайте ей это.

— Что передать?

— Что Габриель хочет с ней поговорить. Габриель — это я.

На лице угрюмой личности отражается нешуточная борьба чувств (понял ли он вообще, что сказал ему Габриель?), после чего парень дергает подбородком и произносит:

— Хорошо. Я передам. Подождите здесь.

Непонятно, почему

Габриель выбирает в собеседники

увешанного фотокамерами Кима, ведь тот почти не отличается от своего собрата с видео. Разве что выглядит не таким взъерошенным и в его улыбке чуть больше осмысленности.

— Говорите по-английски? — отрывисто спрашивает Габриель.

— Да, конечно.

— Зачем вы нас снимали?

— Я снимал не вас. Я снимал ее.

Тут-то Габриель и узнает, что азиата зовут Ким, что он приехал из Сеула для того, чтобы снять родной Город Габриеля «в неизбитых ракурсах». Кажется, Ким нашел то, что искал.

— Неизбитый ракурс?

— Тему, которая позволит мне проявиться как фотохудожнику.

— Тему?

— Эта девушка — тема. Вы ведь знакомы с ней?

— Знаком.

— А вы бы не могли познакомить с ней меня?

Ким невысокий и щуплый, как большинство азиатов, с аккуратной стрижкой, в аккуратной футболке и аккуратных джинсах. Кроссовки у Кима белые, а шнурки в них красные, что моментально отсылает к расхожему сюжету, увековеченному на большинстве ширм, скрывающих труднопереводимую Азию от всего остального мира —

«цветение красной и белой сливы».

На лице у Кима застыло выражение безмятежности, он не кажется озабоченным проблемой насильственного расчленения единой Кореи на два государства и проблемой проведения зимних олимпийских игр (два проигрыша подряд — это слишком). Глаза Кима слишком узки, чтобы разглядеть в них похоть, но Габриель подозревает, что как раз похотью в случае Кима не пахнет. Для него Снежная Мика и вправду — неизбитый ракурс.

— Она не каталонка. Она вообще не испанка.

— Это неважно.

Действительно, уточнение Габриеля не существенно: если уж все азиаты кажутся европейцам на одно лицо, то и в случае с физиономиями европейцев в азиатском контексте происходит все то же самое. Исключение составляет лишь Снежная Мика.

— Наверное, я мог бы представить вас друг другу…

— Это было бы замечательно!

— При одном условии.

— Каком?

— Вы покажете мне снимки, которые сделали сегодня утром.

— Это невозможно…

— Почему?

— Это невозможно сделать сейчас. Видите ли… Я снимаю не на цифровой аппарат. Я имею дело с пленкой, а пленку нужно проявлять. Я покажу вам снимки, когда проявлю пленку.

— Хорошо. Тот, второй, ваш друг?

— Нет. Я не знаю, кто он. Думаю, что китаец.

Китаец то и дело ускользает от взгляда Габриеля: секунду назад он разглядывал пейзаж под стеклом — и вот

уже стоит у одного из светильников-львов, затем перемещается к колонне в глубине зала, уходя все дальше. Примерно так, постоянно передвигаясь, крадясь и используя никем еще не открытые законы левитации, китайцы завоевывают мир. И ничего с этим не поделаешь.

За ними не угнаться.

— Я видел Вселенную и еще то, как умирают и рождаются звезды, — говорит Габриель Киму. — А вы? Что видели вы?

— Я видел, как умирают и рождаются цветы, — задумчиво произносит Ким. — Это и есть одна из главных тайн бытия.

— Что это были за цветы?

В представлении Габриеля цветы должны быть совершенно особенными, растущими в труднодоступной местности, семь пар башмаков сносишь, пока доберешься.

— Жимолость.

— Жимолость? — Габриелю кажется, что он ослышался. — Honeysuckle?

— Да, — подтверждает кореец. — Honeysuckle.

Что хорошего в скромнице-жимолости, годной лишь на изгородь, скрывающую от посторонних глаз глубоко научные грешки Фэл и прочих обитателей английского радиоастрономического захолустья? Ничего. Но, видно, у азиатов, которые даже передвижение обыкновенной тли по обыкновенному стеблю рассматривают как приквел к «Звездным войнам», свои представления о тайнах бытия.

— Жимолость, — голос Кима становится мечтательным. — Козья жимолость. А может, жимолость-каприфоль. Это было чудесно.

Странно, что кореец до сих пор не перешел на стихи.

Габриель больше не видит пройдохи-китайца, вместо него снова появляется угрюмый тип.

— Идемте, — говорит он.

…Тип приводит Габриеля и увязавшегося за ним Кима не к Мике, — совсем в другое место. Является ли оно частью ресторана — неизвестно. Скорее всего, да, — и это лучшая часть «Троицкого моста». Ого! мысленно присвистывает Габриель, когда перед ним распахивается одна из трех дверей в конце неосвещенного коридора.

Внутренний дворик, patio.

Совсем небольшой, он кажется еще меньше из-за напиханных в него четырех столиков и отдельно стоящего плетеного кресла-качалки с наброшенным на спинку пледом. Столики покрыты красно-белыми клетчатыми скатертями, как в какой-нибудь пиццерии, на каждом стоит низкая ваза с цветами; от дверей не разглядеть, искусственные они или настоящие. Ясно лишь одно —

это не жимолость.

За одним из столиков уже сидит вездесущий китаец с вездесущей видеокамерой; вот и сейчас он беспокойно шарит ею по стенам, окружающим patio: две из них затянуты плющом, у одной приютилась узкая клумба, еще одна служит основанием для легкого полотняного тента.