8–9–8
Шрифт:
Габриель наслышан о Санкт-Петербурге.
Говорят, что это самый красивый и самый европейский город России, родина нынешнего железного президента русских Владимира Путина. Там нет собственно моря, но есть большой залив, есть реки, речушки и каналы. Улицы в Санкт-Петербурге широкие и прямые. Там не так холодно, как в заледеневшей дикой Сибири, но и теплым климат не назовешь.
Спрашивать, почему Мика с сестрой перебрались из Петербурга в Испанию — бестактно.
— Спасибо, — Мика улыбается Габриелю.
— За что?
—
— Почему забавный?
— Забавно было наблюдать, как вы перепугались на пустом месте.
— Я не считаю произошедшее пустым местом. И мои страхи вполне обоснованы… Просто когда-то давно, с одним из членов моей семьи случилось страшное несчастье. Как-нибудь я расскажу вам, и это не будет слишком приятный рассказ.
— Он связан со смертью?..
Испанский Снежной Мики можно назвать беглым и довольно богатым, не чуждым нюансировке. Видно, что она уделяла языку серьезное внимание, прилежно занималась с преподавателем за 55 евро в час, прослушала аудиокурс на семи дисках, просмотрела с полсотни фильмов без субтитров, тщательно изучила репертуар группы «L’Aventura» и посетила как минимум три постановки пьесы «Дон Хиль — зеленые штаны». Но все эти титанические усилия не избавили Мику от акцента, его можно назвать умилительным, а можно — чудовищным. И только слово «смерть» она произносит, как произнесли бы его сеньор Молина, мама и бабушка, эксцентричная Фэл, как еще полтора миллиона человек в этом Городе, и четыре десятка миллионов человек в этой стране, и три сотни миллионов человек по всему миру.
Без всякого акцента.
Слово «смерть» слетает с языка Мики подобно ласточке, выпархивающей из гнезда. Как бы далеко ни улетала ласточка в поисках пропитания, она обязательно вернется обратно. И юркнет в привычную и убаюкивающую сумеречность маленького дома из глины, склеенной слюной. Там маленькая птичка будет в безопасности, там ее ждет мягкая подстилка из перьев и травяной ветоши, и ждет кладка из яиц — совсем скоро из них вылупятся птенчики. Похожие друг на друга, как две капли воды. Глиняный Микин рот — лучшее убежище для ласточки-смерти, вот о чем думает Габриель.
Одно к одному.
Он не хочет, чтобы со Снежной Микой случилась беда, которая в свое время произошла с теткой-Соледад, он не хочет, чтобы Снежная Мика оказалась новым воплощением Санта-Муэрте, а азиаты все еще стоят неподалеку.
Никуда не уходят.
— Если вы не против, я расскажу эту историю прямо сейчас, Мика.
— Сейчас не получится. У меня много дел на кухне.
— Но когда-то же дела должны исчерпаться?
— Их не станет меньше ни через день, ни через месяц.
— Неужели никакого просвета?
— Я обязательно его поищу, обещаю.
— Давайте я помогу вам отнести корзину…
— Она не тяжелая. Я справлюсь сама.
В подтверждение своих слов Мика легко поднимает корзину, и в том месте, где ее руки касаются зелени, неожиданно вспыхивают маленькие пульсары. Ослепительно яркие — теперь-то
и картина эта так величественна, грозна и прекрасна, что у Габриеля едва не останавливается сердце от осознания непостижимости тайн бытия.
И у истоков этих великих тайн стоит русская.
Снежная Мика.
Увидели ли азиаты то же самое?..
…Одного из них (того, что был с фотоаппаратами) зовут Ким. Другого (владельца видеокамеры) — Ван, они не друзья и даже не соотечественники. Ван — китаец, а Ким — кореец. До того утра, когда Киму и Вану встретилась Снежная Мика, они не были знакомы. Ким — профессиональный фотограф, он сотрудничает с несколькими крупными турагентствами в Сеуле, для одного из агентств и готовилась серия фоторепортажей. Задача Кима — представить Город в неизбитом ракурсе, показать уголки, которых еще не касался поверхностный туристический взгляд.
Чем занимается Ван — неизвестно.
В то утро, когда Мика сняла корзину с велосипеда, именно Ван придержал дверь в ресторанчик, чтобы русская могла свободно войти. И бесцеремонно зашел внутрь после нее. Следом потянулся Ким, а за ним— позабыв про все свои зимние страхи, — Габриель.
Напрасно он беспокоился. Ничего, напоминающего зиму, в интерьере «Троицкого моста» нет. Это универсальный интерьер, встречающийся в большей части заведений — из тех, что не эксплуатируют национальный испанский колорит. Русского национального колорита тоже немного: кроме постеров, выставленных в витрине, есть несколько удачных пейзажных фотографий в рамках (они хаотично развешаны по стенам), две небольшие бронзовые скульптуры львов по краям высокой дубовой стойки (они исполняют роль светильников) и старинная карта-план, датируемая началом девятнадцатого века.
Это все, что успел разглядеть Габриель за минуту или две бесцельного топтания в «Троицком мосте».
Мика с корзиной направилась вглубь зала, туда же устремился было один из азиатов (Ван). Но через несколько секунд вернулся — не один и с выражением крайнего смущения на лице. Спутник Вана — молодой человек европейской наружности, возможно даже — русский. Ровесник Габриеля или чуть помладше, с угрюмым лицом и таким количеством геля на волосах, что голова кажется мокрой.
— Ресторан закрыт. Приходите позже, — сообщает угрюмая личность на ломаном английском. И через мгновение переводит ту же тираду на ломаный испанский.
Он принимает всю троицу за посетителей, вот оно что!.. Это может сработать с улыбающимися азиатами, но Габриель не имеет к ним никакого отношения, и он не посетитель. Он — ближайший сосед Снежной Мики, почти друг.
Это и нужно довести до сведения парня, какую бы должность при ресторане он ни занимал, — охранника, официанта или бармена.