8–9–8
Шрифт:
Марии уж точно никакого дела нет.
Все это чистая химия, обреченно думает Габриель, наблюдая, как Мария смешивается с толпой у эскалатора, ведущего на второй этаж, к терминалу, то, что она проделывает со мной, — чистая химия, никакого другого объяснения нет. Жаль, что химия никогда не была его коньком, и жаль, что он снова забыл спросить Марию о содержимом
— …Ты чего такой грустный? —
у таксиста, везущего Габриеля в Город, чудовищный арабский акцент, карикатурная внешность террориста-смертника и при этом — открытая дружелюбная улыбка. Достаточно ли одной улыбки, чтобы влиться в колонию термитов?
— Грустный? Я проводил девушку.
— Свою девушку или девушку просто так?
говорит Габриель, хотя совсем не чувствует любви к Марии. Таксист — никто, он видит таксиста первый и последний раз в жизни. Уж этому дурацкому таксисту он мог бы сказать правду: «я не люблю ее и не хочу, чтобы она возвращалась, потому что начнется самый настоящий кошмар». Но это — пустое сотрясание воздуха, такой его ответ приведет лишь к новым вопросам, недоумению, осуждению, подколкам, советам «как избавиться» и что сделать, чтобы «она больше к тебе не липла».
Тем более что ничего уже изменить невозможно.
В этом фатальном настроении Габриель пребывает сутки или двое. По его подсчетам, энергичная Мария давно должна была добраться до Мекнеса и еще до одного города, название которого он благополучно позабыл. На то, чтобы взять в оборот лукавых аборигенов, заключить договоры и начать заваливать страну коврами, много времени ей не понадобится. Как скоро она позвонит?
Она не звонит.
Поначалу отсутствие звонка даже радует Габриеля: он снова один, в своем маленьком книжном мирке, и хоть посетителей по-прежнему не густо — нет и Марии.
Через три дня он начинает волноваться.
Через пять отправляется к Магдалене и находит ее в удрученном состоянии, с распухшим от слез лицом. Одного беглого взгляда на невестку достаточно, чтобы понять: Мария не проявлялась.
— Она обещала позвонить сразу же, как только сойдет с трапа и отыщет ближайший таксофон.
— И?
— Вестей от нее нет.
— Не стоит так убиваться, Магдалена. Наверняка она просто позабыла звякнуть тебе. У нее слишком много дел в Марокко. Ей не до нас.
— Ты не знаешь Марии, — Магдалена произносит это таким тоном, как будто выросла вместе с Марией или, по крайней мере, частенько обменивалась с ней трусами, лифчиками и губной помадой. — Ты не знаешь Марии и не знаешь меня. Я до смерти боюсь самолетов и всегда волнуюсь, когда кто-то из близких собирается лететь. Я так и сказала Марии: если не хочешь, чтобы я падала в обморок, — позвони сразу по прилету.
— А Мария?
— Она поклялась мне позвонить. И не позвонила. Что-то случилось…
—
— Не знаю…
— Но с самолетом-то все в порядке?
— Да. — Магдалена снова начинает рыдать. — Самолет прибыл в Касабланку по расписанию, я узнавала.
— Значит, ничего страшного не произошло. Нам остается только ждать.
— Нет. Мы не будем ждать. Ты полетишь в Касабланку и все разузнаешь на месте. Найдешь ее…
— Я?! — Такой прыти от истерички Магдалены Габриель не ожидал. — Почему я?
— Ты меня удивляешь… Это ведь твоя невеста. Она пропала, а ты совершенно спокоен. Что происходит?!
Магдалена, хоть она и истеричка, совершенно права. Он не должен быть спокоен, во всяком случае — не должен выглядеть спокойным: это неестественно для жениха, для «чудесного парня нашей Марии». И Габриель тотчас напускает на себя скорбный вид, вздыхает, громко шмыгает носом и даже старается не обращать внимания на ублюдка Фелипе, наклеившего кусок скотча на его джинсы.
— Ты права, Магдалена. Я лечу в Касабланку завтра же. Я и сам собирался…
Магдалена полностью удовлетворена: будущий родственник оказался на высоте. Она протягивает Габриелю маленькую записную книжку с рекламной фотографией на обложке: Манхэттен ночью, сплошные огни.
— Вот. Это записная книжка мужа. Записи в основном на арабском, я ничего в них не понимаю…
— Честно говоря, я тоже в арабском ни в зуб ногой…
— Но здесь есть телефоны. Возьми, может быть, они пригодятся. И держи меня в курсе.
— Конечно, Магдалена. Все прояснится, не переживай.
…Книжка.
Габриель ненавидит чужие записные книжки еще с детства, со времен встречи с Птицеловом: бог знает, что там можно найти!.. Записная книжка ковровщика в этом случае — приятное исключение. Во-первых, непонятно, как ее читать. Так, как принято у арабов, от конца к началу, или наоборот. Во-вторых, арабские закорючки не несут никакой информации, они не волнуют читающего понапрасну и не заставляют сопереживать, тратя запас чувств и эмоций (совсем, к слову сказать, не бесконечный). В-третьих, у ковровщика прекрасный почерк, и строчки — ровнехонькие. Габриель скользит по ним взглядом, как скользил бы водной глади —
ничего раздражающего, полный релакс.
Надо бы прикупить для магазина несколько книг на арабском языке.
В-четвертых, покойный муж Магдалены — отличный график. Об этом свидетельствуют несколько листков с изображением ковровых орнаментов, в основном — геометрических. Тут же даны приблизительные размеры ковров по длине и ширине; есть и другие цифры, написанные в столбик. Неизвестно только, что именно подсчитывал ковровщик — прибыли или убытки.
Телефонов в записной книжке наберется с десяток, но Габриель вовсе не собирается звонить по ним. Как не собирается ехать ни в какую Касабланку.