8–9–8
Шрифт:
Габриель в недоумении.
Как можно считать чудесной самую обыкновенную свалку старых, ненужных вещей?
Вдоль стен с бумажными обоями тянутся грубо сколоченные полки. С правой стороны их перегораживает некое подобие прилавка. Или барной стойки. Над стойкой, в простенке между полками, висит пожелтевший от времени плакат:
WE DO NOT
SPEAK:
HINDI, Chinese,
Pakistan, URDU,
SCOTCH-IRISH
Bulgarian………………
But our PRICES
speak for
THEMSELVES.
Ручная работа, не иначе, —
— Это был магазин, да? — спрашивает Габриель.
— Сразу несколько, хоть и в разное время. Восточные специи, кофе из Латинской Америки, а еще раньше — мясная лавка.
Он и сам мог бы догадаться. Плакат, написанный от руки, — не единственное украшение стены. Есть еще налепленные друг на друга этикетки от кофе, фотография каравана, бредущего по пустыне; засохшая ветка какого-то растения со сморщенным, темно-лиловым плодом и внушительных размеров картинка из жести.
Если судить по абрису, на ней изображена корова.
Тело коровы поделено на неравные части и больше всего напоминает одноцветную географическую карту — с пунктирами границ и выделенными белой краской названиями. Пособие для начинающего мясника, вот что это такое, — бедная корова!..
Бедная Розалинда.
Бедный папа.
Подобраться к прилавку не так-то просто — он заставлен картонными коробками и забросан ветошью. Вот бы заглянуть в коробки и попытаться найти там нечто более ценное, чем расчлененная стараниями неизвестного художника туша коровы!
Артефакт, да.
Любой, даже самый затрапезный артефакт устроил бы Габриеля:
— В коробках что-то есть?
— Не думаю.
— Наверняка есть!
— Это никому не нужный картон, дорогой мой. Но кое-что здесь просто обязано отыскаться, ты прав.
Фэл отрывает от жакета пальцы Габриеля и сбегает вниз, по ступенькам. Их пять (так же, как и рожков в люстре), они чересчур пологие и потому лестница не выглядит высокой — подиум, а не лестница. Пандус для инвалидов-колясочников, решивших прикупить кофе, специи и телячьи почки.
Нетерпение Фэл передается и Габриелю: вместе они отодвигают коробки и сбрасывают пыльные тряпки с прилавка. При этом Фэл оставляет себе наиболее чистый, на ее взгляд, кусок полотна. И принимается с воодушевлением тереть деревянную поверхность.
— Да! Да! Я знала, я помнила! Да!.. Взгляни-ка!
Поверхность стойки испещрена надписями. Их так много, что прочесть все сразу невозможно. Выделяются лишь рисунки:
сердце, пронзенное кривоватой стрелой
еще одно сердце, разделенное на две неравные половины
еще одно сердце, с двумя каплями на остром подбородке — плачет оно что ли?
еще одно сердце, с воткнутым по самую рукоять кинжалом.
Есть еще человеческий глаз, крест, треугольник, спираль и четырехконечная звезда с неровными лучами, но удельный вес сердец все-таки больше. И все они расположены в той стороне прилавка, где обычно стоит продавец.
Тот,
Мясникам — веры нет.
Исключение составляет всегда улыбчивый сеньор Молина с еженедельным килограммом вырезки наготове. Когда он смотрит на маму, глаза его подергиваются тонкой влажной пленкой, а мочки ушей краснеют, «вы выглядите сегодня прекрасно, сеньора. Когда вы приходите — ко мне как будто солнышко заглядывает». После этого Молина вздыхает и прикладывает руку к левой стороне груди, и предлагает заходить почаще, «конечно, это не самое аппетитное место для встреч, но мы могли бы пропустить по рюмочке вечерком, в ближайшем баре, как вам такая мысль?»
«Мысль чудесная, — всякий раз говорит мама. — Но у меня, как на грех, слишком много дел… Может быть, потом как-нибудь…»
Неизвестно, что делает Молина, когда мама с Габриелем покидают лавку. Что, если и он принимается вырезать на дереве сердце большим мясницким ножом?..
Габриель мог бы посочувствовать Молине, время от времени подбрасывающему совсем не копеечные подарки. Но в книжке со сказкой про Растаявшую Фею была еще одна сказка — «О том, как замерзла маленькая жена мясника», с таким же печальным финалом. И как после этого верить улыбчивым разделывателям туш? Все правильно —
мясникам веры нет.
— …Видишь эту надпись? — Фэл дергает Габриеля за рукав.
— Какую?
— Вот эту.
Место, куда тычет палец Фэл, занято не крылатым латинским выражением, способным изменить представление о жизни; и не именем человека, способного изменить саму жизнь; проставлена всего лишь дата, четыре цифры:
1974.
— Это год, — уточняет Фэл.
— Меня и на свете не было.
— Да. А твои мать и отец еще даже не познакомились.
— Это какой-то важный год?
— В общем, ничего особенного. Кроме того, что твой отец вернулся с Кубы, а я поступила на подготовительные курсы в университет.
— Чтобы изучать пульсары?
— Чтобы изучить английский, а потом уже изучать пульсары.
— Ты бы могла остаться здесь, и английский бы учить не пришлось.
— Знание иностранных языков еще никому не мешало. — Габриель получает от тетки легкий щелчок по носу. — Но я бы и не осталась здесь. В семьдесят четвертом году все было очень грустно, поверь.