76-Т3

Арсенов Яков

— А почему именно Мучкин? — Татьяна выдавала себя с головой.

— Такая у него конституция, — загадочно отвечал Решетнев.

— А-а, — понимающе кивала она головой и уходила, чтобы завтра снова заявиться в 535 и выяснить, не нашел ли себе Мучкин девушку за истекшие сутки.

— Кажется, ваша Таня поступила в институт, чтобы сделать партию, сказал как-то Решетнев.

— Не кажется, а так оно и есть. Прознала, что вуз более-менее машиностроительный, парней предостаточно… — поддержал его Гриншпон.

— Просто у человека необычная психология, вот и все, — возразил Рудик. — Вот ты бы, — обратился он к Решетневу, — выдержал со своим здравым смыслом столько

подколов? Нет. А ей как об стенку горох.

— Но согласись, в ее систематических стремлениях постоянно кого-нибудь иметь есть что-то патологическое, — сказал Гриншпон.

— Татьяне надо прощать, она действует чисто. — Рудик никак не мог натянуть простыню сразу и на ноги, и на плечи. — Посмотрите на других хитрят, мудрят, играют, а Татьяна идет на сближение как рыцарь, с поднятым забралом. Что ж в этом нездорового? Скорее мы больные.

— Побыстрей бы уж она сыскала свой верный шанс, — произнес, уходя в себя, Артамонов. — Она даже несколько осунулась в последнее время.

Ошибается тот, кто считает женщин более склонными к поддержанию ляс в обоюдоостром состоянии путем их ежедневного потачивания. Мужчины и здесь далеко обошли слабый пол. Но чтобы запутать мир, пустили утку, что женщины сплетницы. Бал, как и обещал Татьяне Гриншпон, состоялся в спортивном зале. 535 пришла с некоторым опозданием.

В углу громыхали «Спазмы».Через колонки, подвешенные к баскетбольным щитам, угадывался голос Марины. Публика толпилась у стен. Танцевала, не признавая никаких середин. Где заставала музыка, там и спаривались. 76-ТЗ дислоцировалась у эстрады, сооруженной из спортивных скамеек в несколько ярусов. Из турбинистов-первокурсников почти никто не танцевал, все следили за игрой ансамбля. В нем, считай, половина была своих. Потом понемногу осмотрелись. Костяк группы по-прежнему оставался на месте, остальные бродили по залу, чего-то искали, разговаривали со случайными знакомыми, как с добрыми друзьями, и опять возвращались к эстраде, чтобы промежуточно отметиться. Быстро поделившись тем, что нашли, снова пропадали.

Рудик с грустью смотрел на бледные ноги танцующих и вспоминал загорелую Машу. Марина стала собирать в стаи каких-то птиц.

— Она может стать второй Аллой Пугачевой, — сказал Климцов.

— Лучше бы она стала первой Мариной Коротиной, выказал нелюбовь к торным дорогам Забелин. Он готовил стенд «Учимся. Работаем. Отдыхаем». Ползая вокруг эстрады, он пытался увековечить наиболее характерные жесты «Спазмов». Всякий раз в кадр попадался прикорнувший у барабанов Нынкин. Пунтус оставил его, променяв на угловатую победительницу олимпиады. Забелин долго портил пленку. Наконец, подошел к Нынкину:

— Послушай, Сань, пересядь куда-нибудь в тень, ты мне всю малину портишь. Куда ни сунусь, все ты да ты. Нынкин был невздорным и перебрался к брусьям, где после танца его с трудом отыскал Пунтус.

— Ты что, лунатиком стал? С закрытыми глазами по залу бродишь!
– поправил он под головой друга гимнастический мат. — Меня сегодня не жди, дела. Ну давай, я полетел.

Татьяне везло. Мучкин пригласил ее три раза подряд. По просьбе Решетнева. Тебе все равно, а ей приятно, сказал ему Решетнев перед балом. Татьяна возомнила себя звездой мероприятия.

Решетнев не сводил глаз с девушки, стоявшей в одиночестве у шведской стенки. Не решался пригласить. Все чего-то боялся. Если мне открыть забрало, подумал он, вспомнив слова Рудика, то партнер может упасть в обморок. Его лицо было в прыщах.

Воздух был наэлектризован стараниями «Спазмов». У Решетнева возникала дрожь. Желание пригласить наполнялось решительностью,

когда девушку кто-то занимал. Несколько раз он направлялся к ней. Не срабатывало. Он приглашал первую попавшуюся. Танцевал и таращил глаза в сторону шведской стенки — как там одинокая с кленовым листочком в руке. Вспомнились географические карты крупного масштаба. Отдельно стоящее дерево, обозначаемое отдельностоящим деревом. Он откладывал, откладывал: успею еще, успею. Не успел. «Спазмы» доиграли последние ноты. Бал стал вываливаться на Студенческий бульвар. Отклеив от вспотевшей стены пару желтых листьев, Решетнев вышел за девушкой. Проводить, что ли, без всякой подготовки, прикинул он. И тут же забраковал мысль. Выражение «в жизни надо срываться» он узнал позднее, от Бирюка, а сейчас смотрел вслед уходящей в темень и непоправимо одинокой девушке и клял себя за нерешительность. Откуда ему было знать, что это была Рязанова Ирина, которая в скором времени станет мисс института.

— Ну что, домой? — подошел к нему Мурат вместе с Артамоновым в качестве переводчика. — Толчея ужасная.

— Да, сплошной базар, — согласился Решетнев, глядя в конец бульвара. Теснота подавляла его больше других.

— Устроили бы раздельно, по курсам, — поразмыслил вслух Артамонов.

— Видишь ли, бал — это такая штука, которую нельзя дробить, — отклонил идею Решетнев.

— Тогда бы устроили на натуре, посреди бульвара, и стены оформлять не надо.

— И то верно, — согласился Решетнев. В эту минуту он мог бы согласиться с геоцентричностью солнечной системы, настолько был занят неудачей.

— Я буду говорить об этом в четвертой Государственной Думе!

Выкурив пачку «Примы», Решетнев сходу ушел в постель. Сквозь сон донеслось, как в комнату забрел Нынкин в поисках ключа, потом с грохотом вошел Гриншпон, праздничный и довольный, и уже среди ночи Пунтус в поисках Нынкина.

ЧТОБЫ ПОЗНАТЬ ЖИЗНЬ НУЖНО СЛОМАТЬ НОГУ

Отчетно-перевыборное профсоюзное собрание проходило в спортзале. Отчитались, переизбрали, потом замректора по АХЧ долго нудил про какую-то новую систему эксплуатации жилищных помещений. После речи он опрометчиво обратился к профсоюзному братству:

— Может, кто желает выступить?

По опыту лет он знал, что выступить не пожелает никто.

С последней скамьи поднялся пухлый от природы Фельдман и, пробравшись сквозь тесные ряды профсоюзов, вскарабкался на трибуну. Он не прочил себя в профсоюзные деятели — в ораторы его вывела постоянная сырость в 540 комнате. Фельдман был едва заметен из-за трибуны. Для нормального контакта с залом ему не хватало вставания на цыпочки. Приходилось постоянно подпрыгивать. Он обнаружил столько несовершенств в бытовом секторе, что никак не мог остановиться. За какой-то барейль воды, просочившейся в потолочную щель, он полчаса крыл замректора и прочих причастных к промоице. Инвектива получилась на редкость убойной и исключала прения.

Наконец, Фельдман взглянул на президиум. По опущенным взорам понял, что надолго зарекомендовал себя. Осадив негодование на самом экстремуме, покинул сцену. В Риме за такие речи возводили в консулы. Фельдмана взяли в профбюро института дополнительным членом.

— Нам такие нужны, — пояснил замректора, то ли радуясь, то ли улыбаясь. — Пусть борются!

Фельдман воспользовался положением и выбил полставки сантехника, чтобы лично заняться прорехой. Заделать ее до конца учебы не удалось, рабочее время уходило на рейды по проверке комнат на предмет несданной посуды и перенаселенности. Зашли как-то и в 535.