7 проз
Шрифт:
Свинья, втираясь в грязь, ублажает таким образом свое тело, попросту чешется. Только ли? Думаю, налаживая столь напряженное движение между собой и почвой, она на свой лад пытается расшатать пространство.
Вот есть какой-то кусок топоса - так бубнит у подножья щетинок вторичная свиная интенция. Его фактурное наполнение не имеет решающего значения: фактура уходит, а топологическая выемка остается. Но ведь контуры этой выемки тоже как-то дрожат в зависимости от актуального наполнителя. Более того - наполнитель способен продавливать эти контуры, смещать складки.
Вот
Я почему думаю о своем племяннике Паше, который ходит по тем же маршрутам? От парка, который у дома, до школы, у которой начинается другой большой парк. А по дороге от дома до школы он идет еще через один парк, через "сад Гагарина". Будто речь о Лондоне каком, так много в ней (в речи) парков.
Я озабочен судьбой тех пространств, о которых думал, гуляя по двору или возвращаясь из школы.
Слово "думал" вряд ли подходит, оно и сейчас не подходит, даже сейчас я не думаю об этих пространствах, а вызываю магией письма какие-то их проекции: может быть, пятна на моем теле выступают в эти секунды в соответствии с топографией какого-то участка: но и это вряд ли, вряд ли, и это только литература, болтовня.
С детства я затеял сильно сутулиться, все время смотрел в землю, в результате чего у меня на всю жизнь кривая спина. Сейчас, с годами, она начала меня беспокоить, и я постепенно начинаю что-то предпринимать: массаж, туда-сюда, мануальная терапия, за компьютером сижу в каком-то оздоровительно-магическом поясе, подаренном Пелевиным (правда, в данном месте текста пояса этого на мне нет).
Может, кстати, именно эта активность провоцирует детские воспоминания о пространствах: пытаясь налаживать спину, я апеллирую к тем же самым энергетическим точкам, в которых когда-то завязывался и мой сколиоз, и, видимо, моя картина мира.
Я все время видел землю: трещины в асфальте, канализационные люки, бордюры, ямы. Все время заглядывал в полуподвальные помещения: в соседнем доме было одно такое серьезное, какая-то столярная мастерская, там всегда жужжало, там всегда пахло опилками.
Поверхность земли была для меня очень живой материей: ничего странного, если я на нее все время смотрел. И мне было важно знать, как поверхность живет, что на ней строится, что вообще на земле стоит, что где вырыли или вскопали.
Если я замечал, что на таком-то известном мне МЕСТЕ убрали одну вещичку и поставили другую, это было для меня событием. Урна стояла одна, поставили другую, наглядную агитацию одну на другую заменили. Киоск "Союзпечати" новый открыли или старый на два метра передвинули. Киноафиши у ДК "Металлург" (минуты 4 ходьбы от дома, за садом Кирова) или у кино "Металлист" (в парке рядом со школой) вывешиваются теперь на других стендах.
Важна сама по себе эта жизнь, почти органическая: пространства кишат событиями, подробностями, мелкими изменениями, как клубок червей
Хотя, строго говоря, моя озабоченность судьбой пространств, этих каким-то образом организованных пустот, подобна известной заботе о Гондурасе. Точно так же я могу заботиться о судьбе атома водорода в какой-нибудь химической реакции. Таким же образом демократы-диссиденты, застывшие в янтаре эмоциональных реакций своей молодости, заботятся до сих пор за рюмкой чая о судьбах России.
Пусть будут важнее другие заботы. Забота о себе, о своем отношении к тектоническому процессу. Что я могу значить для него? И есть ли у него механизм означивания меня и таких, как я?
Я могу отдавать этому фрагменту свою фактуру: поссать туда, сложить туда говешку, отдать свою кровь, плоть, сгнить в каком-то конкретном градусе широты-долготы. Но неужели я способен быть только фактурой - самому становиться фактурой или организовывать здесь какую-нибудь фактуру (дом построить, яму вырыть?). И все? Я могу отбрасывать тень, например. Я могу замечать схожесть одних пространств с другими и соединять схожие пространства - либо мысленной линией, либо мостом, либо текстом, либо просто ментальным усилием. Немного.
Вот что: думая о Паше, о том, как он проходит двор, я беспокоюсь о судьбе ведомых мне и произведенных мною ракурсов. Я видел этот холм, эту лестницу под определенным углом зрения, и этот угол зрения уже в мире есть, но он стерт, как файл, выброшенный в корзину. Есть стойкая убежденность в том, что души этих файлов продолжают какую-то плавную жизнь, что косвенно подтверждается способностью компьютера выплескивать изредка в самых неожиданных местах непонятные фрагменты каких-то непонятных текстов: так, что-то происходит. Это удивительнее всего: всегда везде что-то происходит.
Нестерпимо, просто нестерпимо все мельтешит.
Фантазм такой остановки: нейтронная бомба, после которой учебниками обещана ситуация типа "стаканы стоят, а нас нет".
Она рисуется, надо думать, в фантастическом искусстве: пустые города. Мертвый пустой воздух, ветер хлопает дверью овощной лавки. Какое-то с сомнительным статусом "Я", которому каким-то образом дано это видеть, тенью проходит по мертвой мостовой.
Мне мил этот пейзаж. Правда, являясь мне, он никогда не окажется пейзажем центрально-величественных частей города. Никаких Кремлей. Терминалы, склады, шлагбаумы, железнодорожный окрест, верфи, водонапорные башни, стройки, руины - вот какой пейзаж мил моему глупому сердцу.
В Свердловске есть художник Голиздрин, который со своей галереей и вашим швейцарским фондом каким-то имел недавно большой проект, связанный с промышленным искусством: швейцарские и русские художники ползали по свердловским предприятиям и делали из заводского мусора поставляжи. И те в каких-то угольных и камнебитных карьерах.
Об этом я помянул, чтобы помянуть твоих земляков. Информируя читателей "Независимой газеты" об этом событии, я написал в заметочке, что Швейцарию часто называют маленьким европейским Уралом...