2666
Шрифт:
Гуадалупе Ронкаль помассировала указательными пальцами виски, словно у нее началась мигрень. Она пробормотала что-то неразборчивое, попыталась позвать официанта, но на террасе сидели только они вдвоем. Ее пробрала дрожь.
— Мне нужно поехать к нему. В тюрьму,— сказала она.— Он главный подозреваемый, ваш соотечественник, он сидит уже несколько лет.
— Как же тогда он может быть главным подозреваемым? — спросил Фейт.— Я так понимаю — убийства ведь продолжаются, нет?
— Мексиканские тайны с чудесами,— ответила Гуадалупе Ронкаль.— Хотите поехать со мной? Поедете со мной вместе, возьмете у него интервью. По правде говоря, и мне будет спокойнее, если со мной поедет мужчина, правда, это совершенно не согласуется с моими идеями, я же феминистка. Вы ничего против феминисток не имеете? В Мексике феминисткой
— Вы действительно достаточно молоды,— подтвердил Фейт.
— И все равно мне страшно. И мне нужен кто-то, кто поедет со мной. Этим утром я проехала мимо тюрьмы, и у меня чуть истерика не случилась.
— Там так ужасно все?
— Это как сон,— непонятно сказала Гуадалупе Ронкаль.— Эта тюрьма — она живая.
— Живая?
— Не знаю, как описать точнее. Она более живая, чем многоквартирное здание, к примеру. Намного живее. Она похожа… вы только не удивляйтесь, что я это вам скажу… она как женщина на грани нервного срыва. Женщина раздерганная, но пока живая. И внутри этой женщины живут заключенные.
— Я понял,— кивнул Фейт.
— Нет, думаю, вы ничего не поняли, но неважно. Если тема интересна, я предлагаю вам возможность познакомиться с главным подозреваемым в убийствах — а взамен вы со мной поедете и будете меня защищать. Мне этот уговор кажется справедливым и взаимовыгодным. Договорились?
— Справедливо,— сказал Фейт.— И очень любезно с вашей стороны. Единственно, чего я пока не пойму,— это чего же вы все-таки боитесь. В тюрьме вам никто не сможет причинить вред. В теории, по крайней мере, люди там уже никому не смогут причинить вреда. Они только друг другу его могут причинить.
— Вы никогда не видели фотографии главного подозреваемого.
— Нет,— согласился Фейт.
Гуадалупе Ронкаль посмотрела в небо и улыбнулась.
— Наверное, вы считаете — я сумасшедшая. Или проститутка. Но я — не то и не другое. Я просто на нервах, ну и пью в последнее время много. Вы считаете, я пытаюсь затащить вас в постель?
— Нет. Я верю в то, что вы мне сказали.
— Среди бумаг моего бедного предшественника отыскалось несколько фотографий. В том числе и подозреваемого. А точнее — три. Все три сделаны в тюрьме. На двух гринго — простите, не хотела обидеть — сидит, наверное, в зале для приема посетителей и смотрит в камеру. У него очень светлые волосы и очень голубые глаза. Такие голубые, что он похож на слепого. На третьем фото он смотрит в сторону и стоит, а не сидит. Он очень высокий, просто огромный, и очень худой, хотя не кажется слабым — совсем наоборот. У него лицо мечтателя. Не знаю, понятно ли я объясняю. И ему, похоже, комфортно, вот вы представляете, он в тюрьме, а ему комфортно — и все. Но он и не похож на человека мирного и спокойного. И вроде он не сердится. У него лицо мечтателя, но мечты у него слишком быстро меняются. Такой мечтатель в фантазиях заходит гораздо дальше, чем мы. И вот это меня и пугает. Вы меня понимаете?
— На самом деле нет,— сказал Фейт.— Но я обязательно поеду с вами на это интервью.
— Тогда — договорились,— сказала Гуадалупе.— Я вас жду послезавтра, у входа в гостиницу, в десять. Как вам, удобно?
— В десять утра. Буду ждать,— кивнул Фейт.
— В десять, как говорится, a. m. Отлично,— сказала Гуадалупе Ронкаль.
Потом она пожала ему руку, встала и пошла с террасы. При ходьбе она несколько пошатывалась.
Остаток дня он провел, выпивая с Кэмпбеллом в баре «Сонора Резорт». Оба жаловались на профессию: мол, плохо быть спортивным журналистом, никто за репортаж и не подумает Пулитцера дать, и вообще, народ считает все репортажи ерундой, простым перечислением фактов. Потом стали вспоминать, как учились в университете: Фейт — Университет Нью-Йорка, а у Кэмпбелла — Университет Сиу-Сити, в Айове.
— В те годы для меня было самое важное знаешь что? Бейсбол и этика,— сообщил Кэмпбелл.
На
— У нас там была прямо традиция,— откровенничал Кэмпбелл,— сначала мы трахались с девчонками, потом выходили во двор и играли в бейсбол — до изнеможения, а потом, когда уже начинало смеркаться, надирались и пели ковбойские песни на крыльце бара.
Фейт же, напротив, учась в Университете Нью-Йорка, не пил и со шлюхами не путался (на самом деле, он никогда еще не был с женщиной, которой надо было заплатить за секс), а все свободное время посвящал чтению и работе. Раз в неделю, по субботам, он посещал семинар по креативному письму и в течение некоторого времени — не слишком долгого, не более пары месяцев,— даже воображал, что может посвятить себя литературе; но писатель, который вел семинар, посоветовал ему сконцентрировать усилия на журналистике.
Но этого он Кэмпбеллу не сказал.
Уже смеркалось, и тут приехал Чучо Флорес и увез Фейта. Тот вдруг сообразил: а ведь Чучо Кэмпбелла ехать с ними не пригласил! Непонятно, с чего ему это было приятно — но одновременно и неприятно. Некоторое время они просто кружили по улицам Санта-Тереса безо всякой цели — во всяком случае, так показалось Фейту,— словно бы Чучо хотел ему что-то сказать наедине и никак не мог найти подходящий случай. Огни ночных окон и витрин преобразили лицо мексиканца. Мускулы его напряглись. Профиль получался не самый красивый. И только тут до Фейта дошло: придется все равно вернуться в «Сонору Резорт» — он же там машину оставил.
— Только давай недалеко поедем,— сказал он.
— Есть хочешь? — спросил его мексиканец.
Фейт ответил, что да, хочет. Мексиканец рассмеялся и включил музыку. Послышались звуки аккордеона и далекие крики — не боли или счастья, нет, крики были полны какой-то самодостаточной и пожирающей самое себя энергии. Чучо Флорес улыбнулся, и улыбка так и приклеилась к его лицу; он вел и не смотрел Фейту в глаза, взгляд уперся вперед, словно бы ему надели ортопедический воротник из стали; а вопли все приближались к микрофонам и какие-то типы уголовного пошиба запевали или продолжали орать (только в самом начале не орали), а еще они провозглашали здравицы непонятно за кого и зачем.
— Это чего такое? — спросил Фейт.
— Сонорский джаз,— ответил Чучо.
В мотель Фейт вернулся к четырем утра. В ту ночь он напился, а потом взял и протрезвел, а потом снова напился, и теперь, прямо перед дверью своего номера, опять протрезвел — как так? Такое впечатление, что мексиканцы пили не настоящий алкоголь, а воду краткосрочного гипнотического действия. Некоторое время он просто сидел на багажнике и смотрел на проносящиеся по шоссе грузовики. Ночь была прохладной и звездной. Он подумал о матери, о том, как она проводила свои гарлемские ночи, не глядя в окно, а ведь там сверкали немногочисленные, но звездочки, как она сидела перед телевизором или мыла на кухне посуду, а из телевизора слышались смешки, черные и белые хохотали, рассказывая анекдоты, которые, наверное, ей нравились; впрочем, скорее всего, она даже не вслушивалась, только мыла посуду, которую только что запачкала, и кастрюлю, которую только что запачкала, и вилку и ложку, которые только что запачкала, и все это она делала с совершеннейшим спокойствием — кстати, возможно, это было не такое уж простое спокойствие; а может нет, может, на самом деле это спокойствие было просто спокойствием, ну и немного усталостью, спокойствием прогоревших углей, спокойствием и умиротворением и сном — сном, который в каком-то смысле есть источник и последнее убежище спокойствия. Но тогда, подумал Фейт, спокойствие не есть только спокойствие. Или, может, у нас просто ошибочное представление о спокойствии, а спокойствие, или территории спокойствия, на самом деле просто индикаторы движения, движения ускоряющегося или замедляющегося — а уж это зависит от многих факторов.