2666
Шрифт:
Негр был из Оушенсайда, Калифорния,— во всяком случае, там он родился, а потом рос в Лос-Анджелесе. Звали его Омар Абдул. Работал он спарринг-партнером Меролино и сказал Фейту, что, пожалуй, еще немножко поживет в Мексике.
— Что будешь делать после боя? — спросил Фейт.
— Выживать,— пожал плечами Омар.— Все мы только это и делаем, нет?
— А деньги откуда возьмешь?
— Да откуда угодно. Это ж дешевая страна.
Каждые несколько минут, иногда ни к селу ни к городу, Омар улыбался. Улыбка у него была красивая, а узенькая бородка и щегольски подстриженные усики только подчеркивали это. Но, опять же, каждые несколько минут он корчил злобные гримасы, и тогда бородка и усики приобретали устрашающий вид, выказывая совершеннейшее, но грозное
Пока боксеры одевались, Фейт принялся бродить по земляному двору и разглядывать окрестности.
— На что смотришь? — услышал он вопрос Омара Абдула.
— На пейзаж,— ответил он.— Грустный он какой-то.
Абдул, приставив ладонь ко лбу, оглядел окрестности и потом заметил:
— Ну так мы ж за городом. В это время дня здесь всегда так. Злоебучий пейзаж, только для баб и годится.
— Темнеет,— отозвался Фейт.
— Для тренировки еще достаточно света.
— А что вы делаете по вечерам, когда тренировки заканчиваются?
— Все мы? — уточнил Омар Абдул.
— Да, вся команда, или как вы там себя называете.
— Едим, смотрим телевизор, потом сеньор Лопес отправляется спать, Меролино тоже идет спать, а мы тогда можем тоже пойти спать, или смотреть телик дальше, или пойти погулять по городу — ну ты меня понял,— сказал он с улыбкой, за которой могло скрываться все что угодно.
— Сколько тебе лет? — вдруг спросил Фейт.
— Двадцать два,— ответил Омар Абдул.
Когда Меролино поднялся на ринг, солнце уже почти скрылось на западе и менеджер зажег фонари, запитанные от отдельного (не того, что поставлял электричество в дом) генератора. В углу ринга, опустив голову, неподвижно стоял Гарсия. Он разделся, и на нем теперь болтались черные боксерские трусы до колена. Казалось, он спит. Только когда фонари зажглись, он поднял голову и на несколько секунд задержал взгляд на Лопесе, словно бы ожидая сигнала к действию. Один из журналистов, который все улыбался и улыбался, позвонил в колокол, спарринг-партнер поднял руки и двинулся к центру четырехугольника. Меролино в защитном шлеме кружил вокруг Гарсии, который только время от времени бил левой, стараясь нанести хоть один удар по корпусу. Фейт поинтересовался у одного из журналистов: мол, а что, разве спаррингу не положено выступать в защитном шлеме?
— Положено, а как же,— ответил журналист.
— А почему же он не в шлеме? — удивился Фейт.
— Так его сколько ни бей, хуже не будет. Ты меня понимаешь, да? Он не чувствует ударов. Двинутый на всю голову, понимаешь?
В третьем раунде Гарсия покинул ринг, поднялся Омар Абдул. Парень был гол от пояса и выше, но треники не снял. Двигался он гораздо быстрее своего мексиканского коллеги и без проблем вывертывался всякий раз, когда Меролино пытался зажать его в углу — впрочем, было очевидно: боксер и его спарринг не хотят драться всерьез. Время от времени, не переставая двигаться, они что-то говорили и смеялись.
— Ты что, в Коста-Рике? — спросил его Омар Абдул.— У тебя глаза на жопе, да?
Фейт спросил журналиста, что говорит спарринг-партнер.
— Да ничего особенного,— ответил тот.— Этот сучий сын только ругательства наши выучил…
Три атаки — и менеджер прервал бой и исчез внутри дома вместе с Меролино.
— Их там массажист ждет,— пояснил мексиканский журналист.
— А кто у нас массажист? — спросил Фейт.
— Мы его не видели, он никогда не выходит во двор, он слепой, понимаешь? Слепой от рождения, и целыми днями то на кухне ошивается и ест, то в туалете срет, то в своей комнате на полу валяется и книжки на своем языке для слепых читает, как его там, эй, как он называется?
— Алфавит Брайля,— подсказал другой журналист.
Фейт
— Ну как вам?
— Неплохо,— сказал Фейт любезности ради.— Но мне кажется, Пикетт будет подготовлен гораздо лучше.
— Пикетт? Да он сраный пидор.
— Ты его знаешь?
— Я его видел по телику, пару боев. Он двигаться не умеет.
— Ладно, я-то его вообще никогда не видел, даже по телику,— примирительно сказал Фейт.
Омар Абдул посмотрел на него с удивлением и переспросил:
— Ты не видел ни одного боя Пикетта?
— Нет. На самом деле спец по боксу в нашем журнале умер на прошлой неделе, а у нас с персоналом напряженка, вот и послали меня.
— Ставь на Меролино,— помолчав некоторое время, сказал Омар Абдул.
— Удачи тебе,— сказал Фейт, уходя.
Обратный путь показался короче. Некоторое время он держался вслед за задними фонарями машины одного из журналистов, а потом они припарковались рядом с баром — это случилось уже на асфальтированных улицах Санта-Тереса. Фейт припарковался рядом и спросил, каков план. «Пошли есть»,— сказал один из журналистов. Есть Фейту не хотелось, но он согласился выпить с ними пива. Одного из репортеров звали Чучо Флорес, он работал на местную газету и на радиостанцию. Другой, тот самый, что ударил в колокол, когда они были на ранчо, звался Анхелем Мартинесом Месой и работал на спортивную газету в Мехико. Мартинес Меса не отличался высоким ростом, и ему было лет пятьдесят. Чучо Флорес был чуть ниже ростом, чем Фейт, и все время улыбался. Ему было тридцать пять. Между Флоресом и Мартинесом Месой, почувствовал Фейт, сложились отношения как между благодарным учеником и довольно равнодушным учителем. Однако в равнодушии Мартинеса Месы не чувствовалось ни гордыни, ни чувства превосходства — только усталость. Усталость просвечивала во всем: в его манере одеваться (достаточно небрежно) — костюм в жирных пятнах, нечищеные ботинки, и это была полная противоположность его ученику, на котором красовался брендовый костюм, брендовый галстук и золотые запонки на запястьях; и ученик этот, кстати, явно считал себя красавцем и щеголем. Пока мексиканцы поглощали запеченное мясо с жареной картошкой, Фейт думал о татуировке Гарсии. Потом сравнил два одиночества — на здешнем ранчо и дома у матери. Там ведь до сих пор стоит урна с ее прахом. А соседка умерла. Потом ему припомнился район, где жил Барри Симен. И все, что высвечивала память, пока мексиканцы ели, казалось отчаянно грустным.
Они завезли Мартинеса Месу в «Сонору Резорт», и Чучо Флорес настоял на том, чтобы выпить по последней. В баре гостиницы сидело несколько журналистов, среди которых Фейт заметил пару американцев, с которыми был не прочь пообщаться, но у Чучо Флореса были другие планы. Они пошли в бар в каком-то переулке в центре Санта-Тереса — с крашенными флуоресцентной краской стенами и зигзагообразной стойкой. Заказали апельсиновый сок с виски. Бармен знал Чучо Флореса. Фейту показалось, что этот чувак был не просто барменом, а хозяином заведения. Жестикулировал он скупо и авторитарно, даже когда протирал фартуком стаканы. Тем не менее он был молод, ему навряд ли исполнилось двадцать пять, и Чучо Флорес, со своей стороны, почти не обращал на него внимания и все болтал с Фейтом о Нью-Йорке и о тамошней журналистике.
— Хотел бы я туда переехать,— признался он,— и работать на какой-нибудь латиноамериканской радиостанции.
— Их много,— покивал Фейт.
— Я знаю, знаю,— сказал Чучо Флорес с видом человека, который долгое время посвятил изучению проблемы.
Потом назвал пару радиостанций, вещающих на испанском, но Фейт о них и слыхом не слыхивал.
— А твой журнал как называется? — спросил его Чучо Флорес.
Фейт назвал свое издание, Чучо Флорес на мгновение задумался, а потом покачал головой: