23
Шрифт:
Собственно библиотека располагалась на втором этаже, в то время как весь первый этаж представлял из себя непонятно что. Здесь была и парикмахерская, и студия звукозаписи, и танцевальный кружок, и еще черт те что.
По лестнице прошлепали ноги Обуховой, затем сверху скрипнула дверь. Обухова прошла в библиотеку. Я остановился перед лестницей в нерешительности. Идти наверх? И как я покажусь на глаза Обуховой? Но и не идти нельзя — вчерашняя записка явно указывала на некую тайну, хранящуюся в библиотеке.
В это время кто-то вошел в холл и, вспомнив про свой портрет на колонне (а
Тут же я услышал крик библиотекарши:
— А кто это туда зашел? Зал периодики до понедельника не работает.
Но в этот же момент дверь отворилась снова, и я мельком увидел входящего старичка:
— Здравствуйте! Это я. Пришел обменять книги.
— Уже все успели прочесть? А чего в зал периодики заходите, давайте сюда идите, — библиотекарша, на мое счастье, повесила посещение зала периодики на старичка. — Татьяна Александровна, одну секунду. Сейчас читателя отпущу и все вам покажу. Я подготовила.
Что покажет? И что она подготовила? Я спрятался за стеллажами с журналами и газетами. Из противоположного зала раздавались голоса старичка и библиотекарши (старичок все никак не унимался и просил подыскать ему чтиво «в его вкусе»). А я стал оглядываться, ища глазами то, что могла подготовить Обуховой библиотекарь. Мои глаза наткнулись на плотную стопку пожелтевших газет, которые стояли отдельно от других под библиотекарской стойкой. Сама стойка располагалась впритык к открытой двери в коридор, и уже оттуда было видно стоящую вполоборота Обухову, которая молча ждала, когда старичок наконец уйдет. Газетная стопка была связана веревкой накрест, и под ней был тетрадный лист с какими-то крупными каракулями. Я прищурился и увидел две большие литеры, небрежно выведенные карандашом: «Т. А.». Татьяна Александровна. Это для нее! Я встал на карачки и стал двигаться к стойке.
— Спасибо вам. Я очень быстро прочитаю.
— Да-да. Как только прочтете, приходите опять, — библиотекарша вышла в коридорчик и выпроваживала старичка.
— А я вам ничего не забыл принести? — старичку очень хотелось поговорить, но библиотекарша действовала проворно.
— Я потом посмотрю. У меня посетительница. Она ведь вас пропустила…
Я уже дополз до самой стойки.
— Все, все, я уже ухожу. Еще раз спасибо вам. Я быстро прочту…
Моя рука дотянулась до газетной стопки.
— Я не сомневаюсь. Всего хорошего!
Дверь
— Татьяна Александровна, идемте сюда!
Библиотекарша не сразу прошла за стойку, а остановилась перед входом, дожидаясь Обухову, чем я сразу же и воспользовался, быстро прошмыгнув обратно за стеллажи.
— Тоня, ты мне сделала большую услугу, и я в долгу не останусь, — заговорила Обухова, почему-то обращаясь к библиотекарше на «ты».
Тем временем я прошел три стеллажа и остановился в самом конце зала у стены.
— Не поняла! — я услышал удивленный возглас Тони. То, что она «не поняла», я крепко сжимал в руках. — Я же их десять минут назад сюда положила.
— Где подшивка? — голос у Обуховой мгновенно изменился и стал отдавать злобой.
— Татьяна Александровна, не волнуйтесь! Сейчас я их найду, — библиотекарша стала виновато оправдываться. — Наверное, автоматически унесла обратно, чтобы никому на глаза не попались. Вы же просили.
Библиотекарша стала приближаться ко мне, змейкой обходя каждый стеллаж и заглядывая поочередно на каждую полку.
— Сейчас, сейчас найду, — скорее уговаривала она себя. Хотя, действительно, скоро найдет.
Я стал думать, что сейчас делать. Дико закричать, ошеломив тут всех, и выбежать с газетами на улицу? Или ударить кулаком сначала Тоню, которая ни в чем не повинна, а затем Обухову (а уж ту с большим удовольствием)?
Мои мысли прервал голос Обуховой, который остановил Тоню перед предпоследним стеллажом, за которым стоял я:
— Тоня, ты ведь понимаешь, что если не будет газет, могут случиться неприятности с твоим Вовочкой?
— Татьяна Александровна! Пожалуйста! Я сейчас их найду, — сказала Тоня плачущим голосом. — Не надо только Вовочку. Он у меня единственный. У него ведь и так такие ужасные проблемы с позвоночником!
Теперь библиотекарша уже точно начала плакать.
— Не будет газет, настанет беда, — голос Обуховой в этот момент звучал особенно мерзко.
Мне сейчас захотелось взять нож и перерезать этой тварюке горло. Но ножа у меня не было, а потому, пока Тоня стояла лицом к Обуховой, я быстро прошел два стеллажа вперед, оставив, таким образом, библиотекаршу за своей спиной. Мне стало жаль и Тоню, и, как я понял, ее сына Вову с проблемным позвоночником, но газеты мне нужны сейчас не меньше, чем ей.
Библиотекарша завершила свой обход зала и, не обнаружив ни газет, ни того, кто эти газеты держал в руках, вернулась к стойке:
— Я не понимаю, куда они могли деться! Татьяна Александровна, я…
— Тонечка, милая! Меня не разжалобят твои слезки. Я тоже любила своего сына. Сегодня к пяти я еще раз сюда приду. Если не будет подшивки, — Обухова сделала небольшую паузу, — поверь, искривленный позвоночник не самое страшное в этой жизни.
Они обе вышли из зала периодики. В коридорчике стали раздаваться несвязные извинения Тони, которая все обещала найти стопку газет к пяти часам, затем скрипнула дверь и стали слышны только одинокие всхлипывания библиотекарши.