2009 № 1
Шрифт:
Мы все знали те вещи, над которыми часто задумывалась Ливиза. Я, например, ясно запомнила, как обернуть тонкий пласт металла вокруг стержня и с помощью электричества заставить его вращаться. Но кому это нужно? Я любила бегать. Все мы, жеребята, внезапно пускались галопом по высокой траве, чтобы громовой топот наших копыт отдавался эхом от земли, чтобы в воздух поднимались сладкие запахи трав, чтобы еще и еще раз испытать нашу силу. В наших чреслах горел огонь, и мы жаждали доскакать до солнца. Ливиза тем временем оставалась в одиночестве и размышляла.
Когда
– Молодая недотрога снова победила!
Но я знала ее лучше остальных. Отнюдь не отвращение к любви делало мою подругу такой сдержанной и осторожной. Речь шла об изобилии любви, перехлестывавшей через край и куда более необъятной, чем могут себе позволить такие, как мы, ибо мы живем в пампасах, где нас едят наши же кузены.
Любовь пришла к Ливизе одной теплой ночью, когда луна казалась лужицей пролитого молока. Она никогда не согласилась бы на поспешное соитие с распаленным мужчиной только потому, что воздух в этот момент был насыщен горячими гормонами. Думаю, все дело в игре молочного света в черных глазах, чуть заметно вздернутой верхней губе и долгой, запутанной беседе о природе этой жизни и ее последствиях.
Мы рождены не для любви. Наша участь – спариться, после чего немного постоять бок о бок, согревая друг друга, а потом забыть.
Интересно, кто отец вот этого?..
А вот Ливиза помнила. И не смогла забыть. Она никому не называла его имени, хотя почти все знали, кто он. Иногда я замечала, как она поворачивает голову к кругу Великих, и в глазах плещется нежность. Они галопировали по полю, играя в хедбол, или серьезно толковали о смазке для осей. Никто не смотрел в ее сторону, но она так и лучилась любовью, а взгляд был неуклонно устремлен на одного из них.
Как-то ночью Ливиза дернула меня за гриву.
– Аква, я скоро рожу, – призналась она с вымученной улыбкой, словно поражалась абсурдности такого события.
– О, Ливиза, до чего же чудесно! Почему ты не рассказала мне, как это случилось?
Она удивленно и очень громко фыркнула, так что звук эхом перекатился в воздухе.
– Самым обычным образом, подружка.
– Нет, но… ты знаешь! Я ни с кем тебя не видела!
Ливиза внезапно застыла:
– Разумеется, нет.
– Но ты знаешь, кто он?
Ее лицо залило молочным светом.
– Да. О, да.
Как ни странно, Ливиза тянулась к Предкам сильнее, чем остальные мои соплеменники, и одновременно была ближе всех к животным. Она словно разрывалась в двух направлениях: земля и звезды. Ночь вокруг
Я возвращалась, чувствуя себя начисто вытоптанным пастбищем, а она лежала на земле, всем довольная и готовая приветствовать меня. Я покусывала ее за ухо, которое конвульсивно дергалось, словно отгоняя муху, а потом клала голову на ее ягодицы и засыпала.
– Ты странная, – бормотала я, закрывая глаза. – Но будешь добра к моим детям. Мы устроим прекрасный дом.
Я знала, что она полюбит моих детей, как своих собственных.
В том году засушливый сезон так и не наступил. Правда, немного похолодало, и днем уже не так часто шли дожди, но трава не посерела. Когда мы вставали, на ней переливались капли росы, сверкающей и почти ледяной. По ночам иногда моросило, и недолгий дождик был подобен короткой нежной ласке. На этот раз струи ливня не били по крыше нашего павильона. Я помню опущенные ставни, запах травы и теплое дыхание подруги на моих боках.
– Я тоже беременна, – со смешком объявила я несколько недель спустя, гордая и взволнованная. Что же, я была молода. Тогда мне шел четвертый год. И я чувствовала, как толкается в животе мое дитя.
Мы с Ливизой вместе посмеялись.
Морозы по-прежнему не наступали. На траву не садился иней, от которого обычно ноют зубы. Мы ждали резкого похолодания, но оно все не приходило.
– Не припоминаю такого странного года, – переговаривались старухи. Они радовались больше всех, потому что их съедали именно во время переселений.
Тот год! Мы варили овсянку для беззубых. И постоянно прихорашивались: бисер, банты, ожерелья, шали и красивые шляпы из травы. Ливиза любила слушать песни, которые я сочиняла: первое, среднее и последнее слова каждой строчки рифмовались. Она фыркала, потряхивала гривой и повторяла:
– Как ты это сделала? До чего же умно!
Мы гладили животы друг друга, особенно набухшие соски. Ливиза ненавидела свои, огромные, как баклажаны.
– Фу! Какие гигантские! Никто не сказал мне, что они будут мешать на каждом шагу!
Они болели от прилива молока, которое стало сочиться уже в начале беременности. Вокруг нее каждое утро вертелись бельчата, и Ливиза совершенно спокойно позволяла им сосать себя, приговаривая:
– Когда появится мое дитя, вам придется ждать своей очереди.
Шли дни и ночи, быстрые, как взмахи птичьих крыльев. Ливиза немного раздалась, но не настолько, чтобы отказаться от обязанностей стража. И родила она рано, всего через девять месяцев, в самой середине зимы, в темном феверу, неожиданно для всех. Я спала, когда Ливиза потерлась шеей о мое лицо. Я открыла глаза.