2000 № 9
Шрифт:
Голос Мэллара креп. Про Кахаки он сказал совсем немного, ему больно было говорить про него, перешел к самому легкому (после себя) больному - Араукадио Нострагану. Ностраган был горячечно весел, мог даже говорить, правда, с трудом, хотя сейчас помалкивал и только улыбался. Мэллар представил его, словно это была гордость всей его команды - он даже подошел к нему, попутно отодвинув замешкавшегося сервера (тот на всякий случай хлестнул чем-то и Мэллара, но, повинуясь его повелительному жесту, быстренько убрался к другим больным). Ностраган при этом улыбнулся во
Все это под тревожную, нечеловеческую музыку Покко ди Корцио. Никогда еще не слышал Пилот, чтобы творчество страшного ди Корцио врачевало.
– Стоп!
– закричал вдруг Мэллар, на полуслове оборвав презентацию.
– Мне надоело! Мне надоело попусту тратить собственную энергию, когда меня не слушают. Это просто даже и неприлично - так откровенно не слушать, как это делаете вы. Вы что, не понимаете: они умирают! Все. Эти, Люди. Умирают. Благодаря вам. А вы даже не слушаете… Я устал.
Совсем не похоже было, чтобы Мэллар устал. Глаза его горели еще ярче, резали еще жестче, чем в момент встречи.
Пилот вспомнил, что заражен - и почему-то не обозлился. И даже огорчился не так чтобы чересчур. Но спустить это он Мэллару никак не мог.
– Так все-таки зачем ты это сделал?
Мэллар почему-то захохотал. И осекся, и опять захохотал, и снова осекся - так делают иногда совсем уже дряхлые старики после второго или третьего омоложения. И головой закачал из стороны в сторону.
– А ты не понял? Совсем ничего не понял?
– Нет.
– Теперь ты такой же, как и мы, - раздался вдруг хриплый натужный голос с одной из постелей.
– И теперь тебе нужно то же, что и нам. Только не так срочно. А это очень большая разница.
Пилот резко обернулся на голос (отметив про себя, что от этого движения немного закружилась голова) и наткнулся на горячечный, насмешливый взгляд. В отличие от большинства больных, этот был укрыт простыней до подбородка, никто по нему не ползал, да и серверы его особым вниманием не баловали. Длинное, темное лицо было похоже на ритуальную деревянную маску, сработанную аборигенами системы Иегу, тех, что с косичками.
– Забыл представить, - сказал Мэллар.
– Это Ченджи, Омуницио Станто Ченджи, южанин, как понимаешь. Планетный архитектор.
– Я говорю то, что и так сказал бы тебе Мэллар, если бы его не перебили, - прохрипел Ченджи.
– Теперь для тебя главное не синакон, а мы. Ты теперь болен тем же, чем больны и мы, а мы называем это костяною чумой, и если сейчас ты улетишь отсюда с синаконом, это будет твоя личная подлость по отношению к нам - ты, только-только заболевший, спасаешь свою жизнь ценой всех наших жизней. Как тебе это нравится?
Мэллар кивнул:
– Вот именно!
– Но как же?
– растерянно сказал Пилот.
– Но как же это? Это значит, вы все нарочно заразили меня, чтоб спастись самим? А те тысячи жизней, а может быть, десятки или сотни тысяч жизней - попробуй пойми этого Интеллектора, что он имеет в
Ченджи конвульсивно задергался, попытавшись изобразить издевательский хохот, а Мэллар, наоборот, принял сочувственный вид и согласно закивал.
– Если бы вы знали, как я вас понимаю, - сказал он.
– Это очень трудно - приучить себя не замечать всех этих индексов, не думать о тех, кого не знаешь, и заботиться только о себе, своих близких и своих друзьях. Это, я вам скажу, задача. Но есть усилия, которые просто необходимо прикладывать, если мы желаем добиться чего-нибудь в этой жизни или если мы просто хотим остаться людьми.
С других постелей раздалось мычание - кажется, одобрительное. Мэллар склонил голову в знак признательности.
– Нет!
– остервенело крикнул Пилот.
– Мы будем грузить синакон! И хватит об этом!
Самая большая сложность заключалась в том, чтобы уговорить бортовой интеллектор. Пилот называл его Симфотакисом, в честь дяди, известного симфодворника, да и вообще милейшего человека. Симфотакис никак не хотел покидать катер.
– Это мое тело. Вы бы тоже не согласились на полную ампутацию своего тела только потому, что кому-то не терпится полечиться.
Симфотакис не был антрофобом, бортовые интеллекторы редко ненавидят людей - слишком плотно они с ними общаются, но страдал от комплекса неполноценности перед высокими машинами и вымещал его на человечестве. А именно на Пилоте. Тот был слишком неопытен и категоричен, да и вообще, по мнению Симфотакиса, слишком ревностно относился к своим, совершенно ясно, ни к чему не обязывающим обязанностям. И столь странное распоряжение - покинуть катер - вызвало у него естественное чувство протеста.
– Пойми, Такис, - увещевал Пилот.
– Если ты останешься здесь, все не уместятся.
– Это я понимаю, - соглашался Симфотакис.
– Милый мой Симфотакис, если все не уместится, значит, кто-то умрет.
– Это очень печально, но я-то что могу сделать?
– Всего-навсего выйти из катера.
Такис даже взвизгнул:
– Катер без меня - всего лишь груда металла и биопластика, вегикл без маневра.
– Да не нужно ему маневра. Ему всего-то и нужно пройти обратным путем. Ну вот ты сам скажи, какова вероятность пройти обратным путем?
– Девяносто девять и девятьсот девяносто семь тысячных процента. Но три тысячных остаются!
– Но ты же мудр, Симфотакис! Ты же понимаешь, что значит риск в три тысячных процента.
– Риск, возможно, невелик, - соглашался Симфотакис, - а ты обо мне подумал? У меня, между прочим, тоже кое-какие права имеются. Я, между прочим, тоже существо, а не думающая субстанция. И катер этот - мое тело. От меня неотъемлемое.
– Почему же неотъемлемое, - убеждал Пилот.
– Тебе всего-то и надо сварганить себе какие-нибудь временные ходули, ведь ты же понимаешь, что если ты в катере останешься, все больные не вместятся.