1945

Уваротов Александр Сергеевич

— Товарищ майор, разрешите вас на минутку?

— Да, Сергей Николаевич.

— Я так полагаю, — произнес Бочкарев, едва они отошли, — что нашу задачу мы выполнили, вас до места сопроводили.

— Да, — согласился Ванник.

— И теперь можем уходить?

Майор кивнул, но своим мыслям, а не из-за согласия со словами капитана.

— Нет, Сергей Николаевич. С сегодняшнего утра вы переходите в мое подчинение.

— То есть?

Нет, разумеется, служба в армии приучила Бочкарева к самым необычным вещам и быстрым переменам

своего положения, но чтобы вот так… в немецком тылу… ранним утром, к тому же, на голодный желудок…

— Мы потеряли одного, Сергей Николаевич. Второй с такой раной, что с ним никуда. Встреча с проводником не состоялась… — Ванник внимательно посмотрел на Бочкарева. — И сейчас мне нужен решительный, смелый и сообразительный человек. Такой, как вы

— Но для чего? — удивился Бочкарев. — Для диверсий в тылу врага? Для нелегальной работы я никак не гожусь.

Ванник хмуро улыбнулся.

— Забудьте обо всем этом. О фронте, своей дивизии. И о вчерашнем задании, кстати, тоже. У нас совершенно другие цели. Вы слышали о немецком сверхоружии?

— Да, кто же о нем не слышал. Только… — Бочкарев замолк, подумав, при этом, что очень кстати замолк – Ванник был серьезен, очень серьезен.

— Оно здесь неподалеку, в Судетских горах. И немцы готовятся его применить.

Солнце накрыло своим сиянием поросшие лесом холмы, влажные, набухшие весенние поля, деревеньки с высокими шпилями соборов, затопило почти летним теплом, обещанием долгого и тихого мирного лета. Обещанием спокойного и светлого будущего, которое почти свершилось, почти сотворилось усилием миллионов людей, бессонными бдениями у карт, изнуряющим трудом, кровью и надеждой. Чистой надеждой, что оно, это грядущее придет. И в безгрешном свете этого будущего война, казалось, уже находилась на излете, съеживалась, прятала свою ужасающую личину.

Но тут вдруг вновь раздвинулось уродливое черное лицо и стало неопределенно и пугающе. Тревожно и мрачно. А затем, словно подтверждая прежнюю её силу, появились два низко летящих, непривычно громких, ревущих самолета необычной конструкции. Без винтов, с двумя цилиндрами под крыльями и вытянутыми дымными следами за собой. Самолеты пронеслись над полем и, резко взмыв в верх, исчезли из вида.

Ванник, сидевший рядом с Бочкаревым, проговорил:

— Новые Мессершмиты. Знакомы?

— Не очень, — задумчиво ответил тот.

Как-то совсем по-другому все выходило. Не так, как казалось еще вчерашним утром. Словно время свернулось, закрутилось и, попутав все указатели и направления, привело к нежданной развилке, которой тут и быть совершенно не должно!

Фронт, огромный, напористый, готовящийся к последнему броску, к окончательному удару, полурасслабленное житье во время стратегической паузы, и вдруг особая группа НКГБ, которой командует не кто-нибудь, а генерал, вдруг необычное и непонятное оружие, новый противник, загадочный и страшный этой своей новизной…

— Знаете, что самое удивительное,

Сергей Николаевич?

А еще было непривычно это обращение к нему по имени отчеству. Приятно, но непривычно. В тех нечастых случаях, когда к нему обращались генералы, они использовали исключительно официальное обращение, иногда используя для смягчения разнообразные и затейливые средства великого русского языка. А тут вдруг генерал обращался к нему, как к товарищу, с уважением, даже несмотря на разницу в звездочках на погонах.

— Откуда у них берется подобное? — Бочкарев не рискнул ответно назвать генерала Михаилом Александровичем. — В последнее время у них, в самом деле, много чего появилось. Самолеты эти. Фаустпатроны… гадкая штука. Автоматы новые, штурмгеверы.

— Если бы только это. Нет, они так далеко шагнули, что оторопь берет. Но не это я имел ввиду. Самое ужасное, что они верят в Гитлера, верят в свою Германию. Искренне и честно. Солдаты, ученые, конструкторы, инженеры, все поголовно. Понимаешь?

— Оболванены, вот и верят.

— Скажешь, оболванены! Оболваненным такое вот не дается, — Ванник кивком головы указал на почти расплывшийся следы от исчезнувших самолетов. — Нет, не все так просто. Потому как сражаемся не мы, а наше право на собственный мир и вера. Вера в будущее. И какая крепче окажется, честнее, правильнее – та и победит. Не оружие – а вера и идеалы.

Затем Ванник неожиданно спросил по-немецки

— Так ты говоришь, знаешь немецкий?

— Яволь, герр генерал, — ответил Бочкарев.

— Где учился? — Ванник не переходил на русский. — Расскажи подробно.

Пришлось рассказывать, хотя подробностей много и не набиралось. Про соседей, три семьи немецких коммунистов, пробравшихся в Советский Союз после краха Веймаровской республики, про долгие их рассказы об Интернационале и будущем, когда не станет государств – только одно, свободное и без границ.

К ним беззвучно подошел капитан Потапов, встал в сторонке, но генерал жестом пригласил его присесть рядом.

— Что?

— Ничего, никаких следов, — ответил Потапов. — Место, кстати, удобное. Движение небольшое, за час – не более пяти машин. Можно выдвигаться.

— Значит, так, — произнес Ванник. — С нами тебе идти нельзя.

— Товарищ ген…

— Отставить. Рассуди: в этом районе ночью произошел бой, а следом появляется офицер с явным следом от пули. Нет, рисковать нельзя.

— Но как же вы…

— Давай подумаем, что можно придумать для него.

— Для него? — Потапов недоверчиво посмотрел на Бочкарева. — А чего для него придумывать?

— Главное – документы. По-немецки говорит сносно, акцент не сильный, сойдет за диалект. И комплекции одной с тобой, твоя форма на нем висеть не будет.

— Товарищ генерал, ведь завалим же дело! Он при первом разговоре себя выдаст!

— Не думаю. Это же разведчик! С немцами на короткой ноге, все их привычки знает. Знаешь, капитан?