1863
Шрифт:
— Я приведу священника! — сказал Шодна хриплым голосом, похожим на бульканье кипящего котла.
— Не смей!
— Мы отказались от родителей, от друзей, от собственной страны, — произнес юноша в красной рубашке. — Смертью нас не испугаешь! Шодна хочет привести жене священника, так пусть заберет ее из коммуны!
— Правильно!
— Никаких черных ворон мы сюда не пустим!
Соседи заметили Гесса, который стоял у крана, и бросились к нему:
— Давайте спросим Гесса, может ли революционер
— Что мне Гесс? — Шодна уже не говорил, а выпускал пар. — Даже если он скажет «нет», что с того? Сен-Симон имел отношение к христианству, и Прудон, и Фурье, не то что вы, богохульники!
— Ты ошибаешься, Шодна!
— Человек умирает, — суровое лицо Шодны смягчилось, — и хочет перед смертью видеть священника, а вы… Вы быки, вы скоты, а не люди! Что вы посылаете меня к Гессу, к этому еврею?
— Шодна прав! — отозвался Гесс. — Можно быть революционером и богобоязненным христианином.
Соседи вытаращили глаза, они не ждали от Гесса таких речей.
— Твоя жена умирает, Шодна. — Гесс дружески положил руку ему на плечо. — Жаль, жаль! Иди, мы позовем священника.
Широкое плоское лицо Шодны осунулось. Он смотрел некоторое время на Гесса с раскрытым ртом, потом пожал ему руку, и его суровые глаза смягчились.
В коммуне жил бывший диктатор, сбежавший за границу. Кагане хотел уговорить его принять участие в восстании. Образ диктатора не выходил у него из головы. Высокий, жестокий, с железной волей. Не зря его называли «революционером», «демагогом» и «мясником».
От нижнего коридора до второго этажа, где располагалась комната бывшего диктатора, протянулись окровавленные нити.
Из дверей выглядывали женщины и застывали, тараща глаза на Кагане из темного коридора, как средневековые фамильные надгробия, замурованные в стены вокруг домов.
Кагане постучал один раз, второй. Дверь тихо отворилась.
Высокая худая женщина провела его в комнату, прежде чем Кагане успел что-нибудь сказать, она подозрительно посмотрела на него и начала:
— Из этого ничего не получится. Ян не уедет из Парижа. Довольно самопожертвований. Я тоже пожертвовала многим. Я из рода Радзивиллов.
Кагане не ожидал такого приема. Растерявшись, он вежливо спросил:
— Где товарищ Ян?
— Он здесь.
— Будьте так добры, передайте ему мою визитную карточку.
— Я передам. — Женщина не двинулась с места. — Но знайте, что Ян не уедет из Парижа, и главное: мы голодаем.
— Вы больше не будете голодать.
— Из этого ничего не получится. Ян не уедет. Но что бы там ни было, вы должны мне пообещать, что мы больше не будем голодать. Ян не должен об этом знать. Он думает, что мне хватает его жалких франков, которые он зарабатывает за неделю.
Кагане сунул ей деньги. Она стала
— Пожалуйте, пожалуйте…
Перед Кагане стоял мужчина лет шестидесяти с добрыми глазами и открытым лицом. Ему не верилось, что это и есть диктатор, чье имя вызывает трепет у народа. Человек с таким лицом не может причинить страдание.
— Вы, товарищ, хотите, чтобы я ехал с вами? — Голос диктатора был по-детски мягким. — Хорошо, договоритесь с Леонорой.
— Из этого ничего не получится. Ян не уедет из Парижа…
Спокойствие и открытость исчезли с лица диктатора. Перед Кагане был разбитый старик с потухшим взглядом, который боялся перечить своей жене и, пока она говорила, совсем сгорбился.
— Пообедайте с нами, — Леонора пригласила Кагане. — Но из этого ничего не получится… Ян не уедет из Парижа… Достаточно самопожертвования… Я тоже… Я из рода Радзивиллов…
После обеда, когда закончилась уборка комнат в коммуне, люди стали собираться на кухне.
Женщины приходили со своими сумками и пакетами и становились к столу и плите.
Они делали вид, будто думают не о себе, а о ближнем и готовы поделиться едой. А еда в коммуне была скудной. Женщины смотрели на горшки с перловкой, капустой и борщом, словно в них было жаркое, и, несмотря на нищету, не переставали хвастаться друг перед другом.
— Жак не любит капусту!
— Анатоль тоже не любит!
— Если Андре не подать на обед кусок мяса или рыбы, он вообще не будет есть.
Женщины, которые у себя в комнатах старались сдерживаться, думали и жили как их мужья, здесь, на кухне, становились сами собой и чувствовали себя уютно в женском мире, расточительном в его скупости.
Рашель, рослая женщина с точеным лицом, маленьким ртом, как у ребенка, и растрепанной косой, стояла у плиты и жарила на масле рыбу.
Рядом с ней Анет с бледными тонкими пальцами осторожно возилась над кастрюлей, словно боялась порезаться. Она все время откидывала пряди волос, падавшие на пенсне, и монотонно говорила:
— Понимаешь, дитя мое, Жан любит меня не за это. Ты красивая девушка, Рашель, нравишься мужчинам, к тому же ты прекрасная хозяйка — умеешь готовить, стирать и гладить, — я всего этого не умею.
— Не каждая может стать поэтессой, — наивно сказала Рашель, словно оправдываясь.
— Не каждая, Рашель, не каждая.
Рашели надоели переживания Анет, ведь она была уверена, что на самом деле Жан не любит Анет и просто не знает, как ей об этом сказать.
— Понимаешь, дитя мое, — Анет цедила слова, вдыхая запах жареной рыбы, от которого еще больше хотелось есть, — меня любят по-другому, не как женщину…
— Но проблема в том, Анет, что мужчины все-таки любят женщин, и твой Жан…