1661
Шрифт:
Перро вышел пятясь и отвешивая явно угодливые поклоны.
В задумчивости Кольбер вздрогнул. Потом встал, подбросил в огромный камин полено и вытащил пробку из хрустального графина, стоявшего на круглом столике на одной ножке. Наливая себе в бокал портвейна, он с удовлетворением отметил, что не ошибся, поручив это дело молодому Перро: тот взялся за него с поразительным рвением.
«Вот чудак, — подумал Кольбер, — днем ревностно прислуживает власти и готов расшибиться в лепешку, чтобы вывести на чистую воду черные силы. А ночами строчит слащавые, скучные сказочки да стишки. Надо подумать, как с толком использовать его незаурядные таланты в будущем».
Мысленно обратясь к полученным сведениям, Кольбер вернулся за стол. Немного удачи — и если
— О, да тут работы на всю ночь!
15
Венсенский замок — вторник 15 февраля, десять часов утра
Выпавший за ночь снег устилал белым покровом крыши главной башни венсенского замка и весь двор так, что едва можно было разглядеть купы аккуратно подстриженных деревьев и кустарников, столь милых сердцу Анны Австрийской. Стоя у окна своей спальни, кардинал Мазарини, в домашнем камзоле, отороченном пурпурным мехом, молча наблюдал, как к нему съезжаются посетители. Метрах в трех позади него Кольбер машинально теребил кожаную папку с депешами, подлежавшими рассмотрению нынешним утром на заседании совета министров.
— Прекрасно, Кольбер; вот Лионн пожаловал — как всегда спешит и как всегда опаздывает. А вот и Летелье… [21]
— Недостает только господина Фуке, — не отрывая глаз от бумаг, заметил Кольбер.
— О да! — со странной улыбкой проговорил Мазарини, отводя взор от окна. — Полноте, друг мой. Беспокоиться стоит только о наших с вами делах, — добавил он, поморщившись и шаря рукой в поисках кресла, чтобы опереться.
Жестом Мазарини остановил Кольбера, поспешившего ему на помощь.
21
Летелье Мишель (1603–1685) — государственный секретарь во времена Мазарини, канцлер и хранитель печати при дворе Людовика XIV. (Прим. ред.).
— Оставьте, ступайте лучше вниз. Сундуки из библиотеки уже доставили? Да? В таком случае нас с вами ожидают куда более важные заботы, нежели те, что сегодня привели сюда всех этих господ.
Видя, что Кольбер, будто с сожалением, протягивает ему папку, Мазарини взял секретаря под руку и сказал:
— Здесь мы ведем текущие дела, повседневные. Внизу же вы поможете мне в деле куда более сложном и к тому же крайне важном для королевства.
При этих словах человечек в черном почувствовал, что кардинал сильно сжал ему руку.
— Вы славно потрудились, Кольбер. Вернее сказать, мы с вами сделали многое, да будет вам известно. Остается записать это в анналы истории, дабы удостовериться, что ни один прохвост не сможет переиначить то, за что мы боролись, и таким образом осквернить память обо мне. Ставка куда больше, чем вы думаете, — повторил он с тяжким вздохом.
— Я доверяю вам, — снова вздохнув, повторил он. — Но мы еще успеем обо всем поговорить. Вам придется ради меня встретиться со многими людьми… А пока потрудитесь привести в порядок все счета. Мне необходимо спокойствие, Кольбер, душевное спокойствие. Дайте мне это лекарство, и вы не пожалеете.
Поклонившись. Кольбер едва заметно вздрогнул.
Мазарини бессильно опустился в большое кресло, обшитое зеленым и красным бархатом, и оно почти целиком скрыло его согбенный силуэт.
Махнув Кольберу на прощание рукой, он удобно устроился в кресле и закрыл глаза.
Некоторое время спустя старик уже принимал одного за другим прибывших министров; они приветствовали его с напускной почтительностью, а он их — едва уловимым словом и жестом.
Министров было четверо, они разместились за ломберным столом. У Лионна, статс-секретаря и военного министра, вид был серьезный и торжественный. Летелье, королевский канцлер, испытывал странное ощущение превосходства, объяснявшееся, как он считал, его почтенным возрастом. Наконец, Никола Фуке, самый молодой и могущественный,
— Англия! Англия! Только это от вас и слышу!
Не прошло и двадцати минут, как Мазарини вдруг повысил голос, пресекая спор, завязавшийся вокруг того, как следует относиться к новому монарху, взошедшему на английский престол.
— Создадим условия, чтобы содержать наши корабли в портах, обеспечим товарооборот и снабжение. Постараемся пресечь влияние Голландии на английский двор, напомнив их королю, что у нас он нашел хлеб и кров, когда был жалким изгнанником. Все остальное — пустые домыслы. Англия наш враг. Она поменяла властителя — чудесно! А что если негодяи, обезглавившие отца, сделают то же самое с сыном? Помолимся, чтобы это не послужило примером остальным странам. Ибо пример этот касается даже самого смирного охотничьего пса, отведавшего крови: вкусив ее хоть раз, он будет охоч до нее всегда. Народы, господа, все меньше боятся своих господ! Невзирая на страх гореть в аду за совершенные злодеяния, они лихо сокрушают престолы. Вспомните Равальяка, вспомните Клемана! [22]
22
Клеман, Жак (1567–1589) — монах-доминиканец, фанатик, убивший французского короля Генриха III. (Прим. перев.).
Мазарини ненадолго прервался, сделав вид, будто не заметил волнения, отразившегося после его слов на лице Фуке.
— Не будем растрачивать наши силы, — через какое-то время продолжал он. — Мы больше ни с кем не воюем, господа! Союзы, которые мы ищем, должны приносить доходы от торговли!
Голос кардинала помрачнел, когда он опять дал волю гневу:
— Враги, с которыми мы боремся, затаились внутри наших границ, в наших передних. Миновали благословенные времена, когда монархии сталкивались лоб в лоб, чтобы явить друг другу свое могущество: отныне враги наши, вскормленные химерами, поднимаются, чтобы уничтожить самое понятие монархии! Вольнодумцы считают нас чересчур благочестивыми, а святоши — чересчур вольнодумными, при этом и те и другие плетут все новые заговоры, из года в год, из века в век! Какое же это бремя, Боже мой, какое тяжкое бремя!
Выбившись из сил после такой тирады, первый министр с изможденным видом скрючился в кресле.
— Можем ли мы, по крайней мере, взять у Англии выгодный заем? — спросил Фуке, выдвигаясь вперед, словно для того, чтобы Мазарини его лучше расслышал. — Казна остро нуждается в пополнении, господин кардинал. К тому же так мы окажем давление на наших итальянских кредиторов, покажем, что можем обойтись и без них…
— Довольно, господин суперинтендант. Ни за что не поверю, будто в мирное время у нас будет меньше кредитов по сравнению с тем, что мы имели, когда воевали.
Глаза кардинала вновь полыхнули огнем, когда он обратился к Никола Фуке.
— Это ваша привилегия — изыскивать искусные ходы, дабы удовлетворять нужды короны, а они воистину немалые, тут я с вами согласен. К тому же у меня уже нет достаточно времени уделять этому должное внимание. Мне нужно незамедлительно, — сказал он, обращаясь, как бы между прочим, к Летелье, — обсудить с вами меры, которые необходимо срочно принять с тем, чтобы искоренить в иных религиозных кругах безрассудную злобу, граничащую с ересью и мятежом. А что до финансовых ухищрений, я знаю ваши способности, — в очередной раз понизив голос, продолжал Мазарини, обращаясь теперь к Фуке и пристально глядя ему в глаза. — Я жду только, чтобы лучшие из ваших талантов послужили во благо народу…