«1212» передает
Шрифт:
— Главное — чтобы оставили нас одних. Сначала мы наведем порядок, а уж потом посмотрим, как нам жить дальше.
Затем он, как всегда, несколько смущаясь, объявил англичанину шах.
Однажды, возвращаясь домой, мы с Шонесси услышали музыку. За допотопным, расстроенным пианино сидели Георг и англичанин и играли в четыре руки. Копаясь в хламе, они нашли пожелтевшие нотные альбомы.
Шонесси улыбнулся и пошел к себе наверх.
Вскоре выяснилось, насколько далеко зашла эта странная дружба. Когда стали определять обязанности
— Где у вас гарантия, что этот человек честен? А потом, что значит честен? На свете нет ни одного человека, честного на все сто процентов! Неизвестно еще, за какую цену этот немец перешел к нам!
С тех пор как выяснилось, что капитан второго ранга использовал нашу «Анни» в своих целях, Шонесси и полковник взяли за правило противоречить ему.
— Я думаю, он за нас, — сказал полковник. — Я наблюдал за ним. Ребята ему доверяют, не правда ли, сержант? Да и что он, собственно, может испортить? В конце концов, прежде чем пускать в эфир, мы будем записывать прочитанный им текст на пленку!
Мак Каллен сдался:
— Но сначала нужно заставить Дризена прочитать компрометирующий его текст! Так мы поступали со всеми, кто работал у нас. Там не было ни одного немца, которого бы мы полностью не держали в своих руках!
Операция «Кондор»
— Послушайте, сержант! — Шонесси склонился над стопкой документов, которые ему только что принес угрюмый Коулмен. — Вы хоть немного разбираетесь в немецкой мифологии? Знаете, что означает «кондор»?
«Кондор»? С Шонесси всегда следует держать ухо востро. Но что бы это значило — «кондор»?
— Кондор — сказочная птица, — ответил я. — Нечто похожее на птицу Рок из «Тысячи и одной ночи»…
— Тогда съездите в нашу «клетку» и побеседуйте с птичкой по имени обер-лейтенант Рашке. Подождите, для этого вам необходимо получить особый пропуск!
От главной квартиры до вокзала я ехал на джипе, крытом брезентом. Дул резкий декабрьский ветер. Ехал и всю дорогу ломал голову над тем, какое отношение может иметь «кондор» к обер-лейтенанту вермахта Рашке, для допроса которого мне понадобился особый пропуск, подписанный самим генералом.
Наша «клетка» (длинный сарай, где временно размещали военнопленных) находилась рядом со станционными постройками. Перед сараем, засунув руки в карманы, стоял Бинго. Настроение у него, по-видимому, было скверное. Мы давно с ним не виделись, собственно говоря, с тех самых пор, как я перешел к Шонесси.
— Тебя туда не пропустят, — скептически сказал Бинго. — Тех троих, которых наши ребята сцапали сегодня утром, заперли как следует.
Я предъявил капитану свой специальный пропуск. Обычно такие пропуска действуют безотказно. Но сейчас даже этого оказалось недостаточно. Капитан таинственно куда-то позвонил и
Невзрачный чулан с шершавыми, побеленными стенами был разделен тонкими перегородками на крохотные клетушки без окон. Посередине тянулся узкий коридор. Под потолком горела тусклая лампочка.
Дверь распахнулась настежь, и двое часовых, вооруженных автоматами, ввели молодого солдата в американской форме.
Один из часовых выложил на стол документы арестованного. Я остался с пленным наедине.
— Вам известно, как поступают с солдатом противника, если он попал в плен в форме чужой армии? — спросил я по-немецки.
— Я сразу же заявил, кто я такой, — заносчивым тоном прокартавил пленный. — Я обер-лейтенант Рашке из штабной роты 146-й пехотной дивизии.
Это была ложь. Передо мной стоял американец. Я мог поклясться в этом. И не потому, что на нем была американская форма, вовсе нет. Сама манера носить эту форму, характерный жест, которым он вынул из кармана пачку сигарет, и еще многие детали — все говорило о том, что он американец. Я мог биться об заклад. Однако у него было безукоризненное берлинское произношение.
Согласно документам, это был капрал моторизованной кавалерии Вилли Н. Штагвезант. Его документы не были фальшивыми, как не были фальшивыми и триста сорок пять люксембургских франков. Тут же, на столе, лежали американский консервный ключ и три письма из Риджфильд, Коннектикут. Одно из писем начиналось словами «Наш дорогой…», два других — «Дорогой Билли…» Адресат их, видимо, находился где-то в снегах Арденн. Сидящий передо мной человек выдавал себя за обер-лейтенанта Рашке из Бабельсберга и старался во что бы то ни стало провести меня.
— Какое вы получили задание? — спросил я по-английски.
Рашке молчал. Фамилию, воинское звание и место рождения он сообщил добровольно с самого начала, видимо, для того, чтобы избежать немедленного расстрела. Он наверняка был знаком с соответствующими статьями Женевской конвенции.
Пленный отвечал уклончиво. По-английски он говорил посредственно, с акцентом, свойственным немцам. По его словам, он был редактором в «Уфа» и принимал непосредственное участие в создании фильма «Дядюшка Крюгер». Он сообщил, что директор фильма Руге разъезжает в «кадиллаке», захваченном в Брюсселе, а Ильза Вернер двадцатого июля чуть было не погибла, так как она, по словам посвященных…
Пленный явно пытался увести разговор в сторону. Мне же нужно было знать, почему обер-лейтенант Рашке оказался в американской форме. Для меня также оставалось загадкой, почему его содержали под таким секретом. Видимо, он был еще очень нужен нашим разведчикам.
Скорее случайно, чем намеренно я вдруг спросил:
— Что вы можете рассказать об операции «Кондор»?
В глазах Рашке блеснула скрытая злоба:
— Это совершенно секретное дело, — буркнул он. Такой ответ страшно меня возмутил: