11 дней и ночей

Борджиа К.

Мужчин возбуждает не только сопротивление женщины, как то принято считать, но и уступчивость. Первое придает им сил для продолжения поединка, второе превращает самых яростных дикарей в нежных обольстителей.

Власть женщины заключается в том, что она может выбирать, как ей больше нравится, чтобы ее взяли, причем этот выбор мужчина по привычке записывает на свой счет.

С Джоном случилось то, что и должно было случиться.

Избавив меня от трусиков, которые я не удерживала даже взглядом, он стал медленно продолжать гладить мои ноги, поднимаясь от колен по ляжкам вместе с подолом платья.

Сначала почувствовав, а потом и увидев под ладонями мою густую шерстку, которую я как раз

стригла накануне по прихоти Баковского, – ему, видите ли, вздумалось выстричь у меня целый пучок «на память», причем обвязанный ниткой пучок не хотел держаться и его пришлось аккуратно стряхнуть в почтовый конверт, – так вот, увидев мысок ровно подстриженных волос под моим животом, Джон сразу же бросился его целовать.

Помимо теплых губ, у него было жаркое дыхание, он явно хотел если не распалить меня, то уж наверняка согреть, и я, желая сделать ему приятное, а заодно кое-что проверить, как бы невзначай и постепенно стала разводить колени в стороны.

Джон правильно понял это как приглашение, но не спешил, а ждал, когда я откроюсь достаточно для того, чтобы уже не могло быть речи о разночтениях.

Потомив его некоторое время, я согнула ноги в коленях, подтянула к себе и уперлась ступнями в сиденье кресла.

На всякий случай Джон заглянул мне в глаза. То, что он там увидел, развеяло последние его сомнения.

Опустившись на корточки перед креслом, он обнял меня руками за бедра и приник ртом к тому месту, которое у некоторых мужчин – не стану этого отрицать – вызывает странно брезгливые ощущения. Попробуйте убедить их поцеловать вас туда, докажите им, что вам это будет невыразимо приятно – они откажутся, а то и вовсе поднимут вас на смех. Им это, видите ли, представляется унижением собственного достоинства.

Смело бросайте их – они вас не любят!

Они не чувствуют, что вы не лукавите, когда умоляете их снизойти до подобной ласки, кстати, до ласки, которая в вашем исполнении по отношению к ним воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Они считают это всего лишь игрой, будто вам так уж нужна эта маленькая победа – именно как победа.

Вам же хочется просто ощутить их, ощутить их шершавый язык, их теплые губы там, где природа обустроила все наиболее нежным образом.

Не обращая внимания на соседнюю парочку, которая могла за нами подглядывать, – чего она не делала, насколько я могла судить, пока не закрыла глаза, – да, по-моему, и на меня тоже, Джон начал очень медленно лизать мою разгоряченную промежность.

Если вам это кажется порнографией, господа американцы, тогда вся ваша жизнь с ее несусветно глупой борьбой за чистоту нравов представляется мне порнографией вдвойне! Потому что если вы сами пробовали делать нечто подобное по отношению к своей возлюбленной, а теперь считаете это порочным, значит, вы обманывали себя и друг друга уже тогда. Если же вы всю жизнь стеснялись это делать, вы просто ущербны, как человек, сидящий в пещере спиной к выходу и представляющий себе реальный мир в виде теней на стене, – кажется, это сравнение пришло в голову еще древнему Сократу.

Как бы то ни было, Джон с упоением лизал меня, и я в то мгновение была готова бросить ради него всех и вся.

Страсть делает человека наивным. Не потому ли мы так ею дорожим?..

По движению губ и особенно языка Джона я не могла судить о том, насколько продуманны его действия. Скорее всего, мой самый первый диагноз оказался верным, и Джон просто любил так, как подсказывали ему его животные инстинкты. В нем было больше напора, нежели чувства.

И это мне чертовски нравилось.

Единственное неприятное ощущение возникло у меня тогда, когда я вдруг представила, как он с таким же точно упоением лижет промежности других женщин – вернее,

всех женщин. Это и было как раз тем обстоятельством, которое все-таки укрепляет меня во мнении о том, что заниматься любовью следует в основном с мужчинами – как бы правильнее выразиться? – интеллигентными, что ли. Бог с ними, что в каждом их движении чувствуется не столько страсть, сколько мысль и расчет! Зато они очень редко позволяют себе опускаться ниже однажды установленной планки. Если им предлагает себя женщина недостаточно интересная по тем или иным соображениям, они охотнее останутся в одиночестве, чем пойдут на компромисс. Отдаваясь им, я всегда знаю, что до меня их губы не прикасались к половым достопримечательностям какой-нибудь грязной шлюхи, к тому же – черной.

В случае с Джоном я об этом судить наверняка не могла.

Но, черт возьми, он меня завел!

Все, что он делал со мной, сопровождалось молчанием. Он не рассуждал.

Я пододвинулась на самый край кресла, давая ему возможность играть языком с моим чистеньким анусом.

Это удивительное ощущение! На всем теле я именно это местечко считаю наиболее интимным.

Джон словно прилип ко мне, забыв о том, что существует еще уйма способов удовлетворять желание в паре с опытной девушкой.

А себя я считаю все же опытной.

И не только потому, что название книги «Моя сотня мужчин» отнюдь не является преувеличением. Ощущения прочувствованные и продуманные оказываются для будущего гораздо полезнее, нежели просто переживаемые и забываемые от случая к случаю.

Очнуться меня заставил стон.

Стонала Дороти.

Я приоткрыла глаза и покосилась в сторону дивана. Томми, уже без плавок, голый и очень красивый, усиленно толкал блестящими не то после душа, не то от пота бедрами ягодицы моей дорогой начальницы, безропотно стоящей перед ним на четвереньках.

Вся одежда Дот лежала здесь же на полу. Вероятно, у них, как и у нас, не было времени все взвесить и первым делом благоустроиться.

Переживания, отчетливо читавшиеся на запрокинутом лице Дот, настолько меня захватили своей выразительностью и сиюминутностью, что я почти перестала ощущать то, что в это же самое время проделывали со мной.

Раньше мне не раз приходилось – или доводилось – принимать участие в так называемых «оргиях».

В Копенгагене, куда я приехала однажды вместе с друзьями во время моего жития в Париже – я до сих пор предпочитаю почему-то не говорить «во Франции», – меня как-то вечером пригласили посетить встречу членов «Черного общества», проходившую в отведенном специально для этих целей подвале в уединенном переулке, выходившем на Noerrebrogade. [26]

26

Одна из центральных улиц Копенгагена, известная, в частности, кладбищем (Assistens Kirkegaard), где похоронены Х.К. Андерсен и Серен Киркегор – поэт и философ. (Прим. КБ.)

Встречи Общества, как я уже знала, были исключительно садо-мазохистского характера, так что перед тем, как отправиться туда, моя датская подружка по имени Метте принесла из своего собственного магазинчика все необходимое: кожаную юбку, кофту из полиамидной сетки, устрашающие браслеты на руки и на шею и потрясающие кожаные сапоги на высоченном каблуке. Все, разумеется, было черного цвета и являлось совершенно обязательной униформой.

Мне объяснили, что доступ в «Черное общество» получает далеко не всякий, а многие датчане даже не догадываются о его существовании. Теперь-то я думаю, что обычным датчанам, привыкшим к тому, что их соплеменники от безделья не знают, чем себя занять, на проделки Общества просто наплевать.