10-я симфония

Гелинек Йозеф

Воспользовавшись отсутствием дона Леандро и вопреки всем его инструкциям (ветеринар, опасаясь травм и стрессов, запрещал наездникам зря утомлять лошадей), Франсуа Робишон де ла Гериньер оседлал Инситато II, прервав его одиночное содержание во внушительном закрытом манеже, где проводились знаменитые показы липицианов. Это помещение было столь величественно и красиво, что его использовали во время последнего Европейского конгресса для обедов и парадных приемов представителей стран-участниц.

Прямоугольный белый зал с балюстрадами вдоль обоих этажей длиной пятьдесят пять и шириной восемнадцать метров вмещал до десяти тысяч зрителей. Днем свет лился в большие окна, числом более двух дюжин, а вечером, чтобы осветить огромное помещение, зажигались сотни и сотни свечей, вставленных в рожки четырех гигантских люстр на потолке высотой семнадцать метров.

Все в Испанской школе верховой езды знали, что открытые для публики тренировки липицианов проводятся утром. Выводить их на арену вечером без разрешения дона Леандро было строжайше запрещено. Поэтому Беатрис, приблизившись к манежу со стороны балюстрады нижнего этажа, крикнула:

— Узнает мой отец, он тебе покажет!

Робишон не сразу увидел Беатрис, ему пришлось несколько секунд вертеться в седле, чтобы определить, где она, потом он приблизился к ней рысью, сияя слащавой улыбкой:

— Беатрис! Ты уже совсем выздоровела? Твой отец сказал мне, что ты хвораешь.

— Тебе надо интересоваться не моей хворью, Франсуа, а здоровьем своего коня. Мой отец…

— Твой отец хорошо разбирается в лошадях, не отрицаю, — довольно жестко перебил ее наездник, — но это я провожу по четыре часа в день на спине у Инситато Второго.

— Я знаю, но…

— Дай мне закончить. На прошлой неделе во время Большой кадрили конь не выполнил в совершенстве движений, которым был обучен. Это выставляет меня в дурном свете.

Большая кадриль, которую исполняли шестнадцать лучших липицианов Школы, была самым знаменитым номером всего показа, прекрасно поставленным «балетом», который кони исполняли в такт игре придворного оркестра.

— Кроме того, — продолжал он, — когда конь утомлен или встревожен, это сразу заметно. Как по-твоему, Инситато не в форме?

Секунду помолчав, Беатрис окинула взглядом коня и сказала:

— Нет, мне кажется, он в превосходном состоянии. Но я хочу, чтобы ты сейчас же вернул его в конюшню.

Сильный характер девушки привлекал Робишона, она казалась ему диковатой, но с этим, как он полагал, он сумеет справиться. Поэтому он промолвил:

— Я верну Инситато в конюшню сию же минуту с одним условием: ты сядешь рядом со мной на коня, и мы поедем туда вместе.

— Думаешь, я боюсь забраться на коня? — спросила девушка.

— Нет, думаю, что ты боишься меня.

Беатрис несколько секунд колебалась.

— Чтобы мне целую неделю не выносить ярость отца из-за того, что могло бы случиться с Инситато, я готова на все. Подожди меня тут, я спущусь на арену в

один миг.

— Что ты, Беатрис, ты же в шаге от меня. Неужели ты не решишься спрыгнуть с балюстрады?

— Здесь три метра высоты.

— Не глупи, я тебя поймаю.

Робишон направил Инситато к стене и встал в седле, протягивая руки к Беатрис, чтобы она могла прыгнуть с балюстрады прямо в его объятия.

— Не достаю, — сказала девушка, держась одной рукой за балясину, а другой почти касаясь перчатки всадника. — Давай не будем валять дурака, лучше я спущусь по лестнице.

— Ты должна доверять мне и решиться на небольшой прыжок, — ответил Робишон. — Но, конечно, если ты боишься…

Беатрис, не желая обнаруживать страха перед всадником, прыгнула в его протянутые руки так внезапно, что они оба чуть не упали на пол манежа, а конь пошатнулся.

Когда они вдвоем оказались на спине у коня, Робишон помог Беатрис усесться сзади, а сам крепко натянул поводья.

— Все в порядке? — спросил Робишон таким тоном, будто это не он чуть не свернул себе шею минуту назад.

— Конечно, в порядке. Давай отведем Инситато на место.

Робишон пришпорил коня, чтобы тот двинулся с места, но Инситато, не привыкший к тому, что на спине у него сидят двое, мгновенно встал на дыбы, подняв передние ноги почти на высоту балюстрады. Беатрис оказалась не готова к этому и скатилась на пол.

Такое падение могло бы кончиться переломом ключицы и нескольких ребер, но Беатрис тут же вскочила, стряхивая песок с одежды.

— Ты ничего не сломала? — с тревогой спросил наездник, спешившись, чтобы помочь девушке встать.

— Я сильно стукнулась, но отец научил меня падать с лошади еще в детстве, поэтому я не свернула себе шею.

— Этот проклятый Инситато до сих пор не научился обращаться с дамами.

Робишон сильно ударил коня по морде. Конь обнажил зубы и стал надвигаться на своего наездника.

— А ты до сих пор не научился обращаться с конем, — в негодовании сказала Беатрис. — Нужно, чтобы животное уважало тебя, а не боялось.

Девушка нагнулась, чтобы подобрать свисавшие поводья, и конь, занявший оборону после оплеухи, которую дал ему Робишон, испугавшись ее движения, укусил ее в шею.

Ранка была пустячной, и Беатрис, боясь, что Робишон снова обрушится на коня за то, что тот на нее напал, обратила на укус меньше внимания, чем следовало.

— Дай я посмотрю, что он наделал, — настаивал Робишон.

— Просто ущипнул. Инситато не хотел причинить мне вреда, просто выказал свое недовольство. Иди, поставь его в стойло.

Наездник послушался и попрощался с Беатрис. Через три дня по Школе прошел слух, что она нездорова.

На этот раз нездоровье девушки было подлинным, речь не шла ни о какой военной хитрости, придуманной отцом, чтобы распугать ее ухажеров.