...Где отчий дом

Эбаноидзе Александр

За прилавком хозяйничает Марго. Слышен ее разбитной голос с приятной джазовой хрипотцой:

— На что тебе мясо, душа моя? У тебя же мужик в два обхвата. Творогом покорми, творогом и «изабеллой». Тут перед почтой старуш­ка сидит, подойди от моего имени... Что?! Посмотри на часы! А молоко у меня когда? Если отъедаться приехала, мало-мало ошиблась. У нас море, солнце и... Правильно, витамины! Удивляюсь вам, гражданки, полдня в этой духоте проводите. Всю жизнь одно твержу, но кто слу­шает?.. Сорок и сорок — рубь сорок, еще сорок — три сорок, папиро­сы брали, не брали — семь двадцать, итого девять шестьдесят... Шучу, дорогая, не снимайте очки. Семнадцать лет на этом

месте, меня вся Абхазия знает, от Леселидзе до Очамчира. Весь ваш продукт на пять рублей двадцать семь копеек. Как в аптеке. Заведите сумку с колеси­ками. Рационализация!

Я послушала эту самодеятельность, потом говорю по-грузински:

— Марго, хватит тебе людей обвешивать. Хотя бы байки перемени­ла, а то одно и то же каждый год.

Она заметила меня и через головы покупательниц отвечает:

— Додо, здравствуй, генацвале! Обожди,. дорогуша, вот эту ка­ракатицу обслужу и я твоя... Слушаю, дорогая! Какой на вас пре­красный загар!

Очередь невнятно вздыхает. Пока Марго тараторит с покупатель­ницей, окидываю взглядом публику у прилавка. Ничего интересного. Почти поголовно женщины. На лицах усталость и терпеливое ожида­ние. Молодежи нету, только бабушки и матушки. Хотя вон двое — сутулая девушка с грустным лицом и что-то шепчущий ей ка ухо блаженный студентик в стройотрядовской куртке и круглых очках... У тщедушной раскрасневшейся старушки заметно трясется седая го­лова, длинная прядь выбилась из-под заколки. Взгляд возбужденный, требовательный, чуть ли не отчаянный. Дождавшись, когда этот взгляд устремляется на меня, спрашиваю:

— Вам нехорошо? Вы не перегрелись?

— С чего вы взяли! — строго и громко отчеканивает старушка.— Мне надоели шутки этой особы. Каждый день я покупаю продукты в этом кооперативе и каждый день принуждена слушать ее сомнитель­ные остроты. Нели вы приятельницы, сделайте одолжение, объясните ей разницу между притоном и торговой точкой.

По толпе у прилавка проносится ропот. Кто-то улыбается, пред­вкушая зрелище, кто-то пытается урезонить строгую старушку:

— Вы не правы. Закон не запрещает продавцам разговаривать.

— С нашей Маргошей не соскучишься.

— У вас просто не развито чувство юмора. Читайте шестнадцатую полосу...

— А у вас вообще атрофировано самолюбие,— парирует старуш­ка, и ее седая голова трясется еще заметнее.— Вам плюют в глаза, а вы говорите «божья роса».

— Hy_f зачем же так? Кто нас оскорбляет, так это вы. А Марго никого не задела...

Словно не слыша всей этой перепалки, Марго выходит ко мне.

— Зина!

У противоположного прилавка, где пылятся на полках книги, ко­робки с духами и дорогие несессеры, дремлет под вентилятором ее семнадцатилетняя дочь.

— Зина., надень халат и поработай, мне надо с Додо поговорить... Эту красненькую бабусю особо обслужишь, чтоб комар носу не под­точил. И книгу жалоб ей дай, пусть распишется на память.

Марго берет меня под руку, ведет, раздвигая висящие плащи и костюмы. Потом несколько дверей, крутая, обитая железом лестница; ступая чуть боком, как по корабельному трапу, спускаемся в подвал. Снизу по ногам тянет прохладой. Погружаемся в сырость, остро пах­нущую грибами, спиртом и мышами. Вокруг ящики, картонные короб­ки, банки. Марго сажает меня возле пустой бочки под тусклой лам­почкой, закуривает и, словно уговаривая не торопить ее, шепчет:

— Сейчас, дорогая! Сейчас!..

Исчезает, приносит несколько бутылок пива и два больших фуже­ра. Откупоривает бутылки, разливает пенящееся пиво, кивает мне и пьет с жадностью. Я тоже подношу фужер

ко рту. Желтоватая паху­чая пена щекочет губы. Пиво холодное, свежее, играет, бродит, покусывает нёбо, десны, весь рот до глубины гортани. После сумбурного утра, после жары на шоссе, духоты и скандала прохладная тишина погреба. Холодное пиво. Марго тут же наполняет опустевшие фужеры и, едва успев восторженно выдохнуть «Плзень», присасыва­ется. Я делаю то же самое. Но не спешу. Медленно, упоительно мед­ленно цежу сквозь зубы, различая привкус жженого ячменя, пивных дрожжей и еще чего-то.

— Ну вот,— облегченно вздыхает Марго.— Теперь можно и пого­ворить.

Я тоже закуриваю и, щурясь сквозь дымок, смотрю на нее.

— Если б ты знала, как мне все надоело.

Молчу. Жду продолжения. Марго курит, закинув ногу за ногу, изредка встряхивает головой и бросает на меня нетерпеливые взгляды.

Каждый раз, придя за продуктами, я оказываюсь в этом погребе, и каждый раз Марго азартно обрушивает на меня жалобы, сплетни, слухи — всю тайную жизнь нашего поселка. К концу лета запасы но­востей обычно иссякают. Неужели на этот раз у нее что-нибудь при­пасено?

— Что тебе надоело? — спрашиваю.

— Все. Все!—взрывается она с готовностью.— И этот магазин, и этот погреб, и этот город, и море, и люди — все, все мне надоело! Раньше хоть в Афон можно было уйти, в монастырь, а теперь вместо монастыря бардак.

— Монастырь-то мужской был,— сдерживаю улыбку, маскируюсь за струйкой сигаретного дыма.

— И мужчины надоели. Господи! Когда кончится это лето? Ко­гда разъедутся эти люди? Всем дай-дай, дай-дай! Сил моих больше нету... Слыхала, как меня старушка обложила? А за что? Да если я замолчу, я же взорвусь. Или свихнусь через два дня. Мне же каждый час пар выпускать надо, посмеяться, поплакать или это самое... Бог ли меня проклял или нервы не в порядке, только жить со мной не сахар. Это и мужья мне говорили. «Хорошая ты баба, Марго, но жить с то­бой невозможно». А я на них не в обиде... Черт с ними!

Замолчала. Затягивается сигаретой, моргает часто-часто. И вроде переглотнуть пытается. Неужели расплачется?

— Ну, как? — спрашиваю, чтобы от черных мыслей отвлечь.— Есть сегодня что-нибудь?

— Что? — не поняла Марго и строго так, надменно на меня воз­зрилась, даже брови вверх подняла.

— Мясо или кефаль?

— Иди ты со своим мясом! Я с тобой, как с человеком, а ты!.. Эх, Додо, Додо! Разве так мы свою жизнь представляли? Не знаю, как ты, а я все помню, словно вчера было: и экзамены, и выпускной вечер, я утро около моря. Все, что потом, на бред похоже, хмельная ночь, а наяву при свете дня я была ученицей с белым фартуком и бантом в волосах... Ты первая стрижку сделала, на каблуках в класс пожало­вала. Ох, и шушукались мы тогда о тебе! А потом и о Мэри Размадзе стали шушукаться, и до меня очередь дошла... Так по жизни и идем, сестрица, как через болото. Вокруг шипят, а мы не оглядываемся... Сдохни, но держи фасон! — Она помолчала, приглядываясь ко мне и щурясь, и говорит: — Скажи честно, Додо, что ты о моем деле знаешь?

— Ничего,— говорю,— не знаю.

— Так уж и ничего?

— Ну, сидела два года, вышла, на прежнее место устроилась, значит, считай, оправдалась.

— А за что сидела? За что? — смотрит в упор и нехорошо так усмехается. Вроде бы свысока, снисходительно и вместе с тем жалко.

— Тебе лучше знать, за что.

— Я-то знаю, что меня ни за что «испортили», но что люди гово­рят? Людишки наши пугливые что тебе накапали?

— Говорят, недостача была. Часть ты покрыла, часть осталась. А что, не так?