Звёзды
Шрифт:
— Видели всё и молчали, это делает честь высшей сообразительности. Если бы и теперь вы поступили также, ваша… любознательность была бы ещё более вознаграждена.
Тихие рыдания были ему ответом. Ошеломлённый, он подошёл к Нюше. Она лежала ничком в подушке, он видел только спутанную массу пепельных волос и очертание тоненького тела, уже принявшего женственную грацию, и от всей этой позы, от худеньких, тоненьких ножек, так по детски, безыскусственно лежавших перед ним в простых беленьких чулочках и широких, стареньких туфлях, от тоскливых всхлипываний веяло такою чистотой, таким святым детством, что сердце его замерло, он вдруг почувствовал, что делает что-то безобразно скверное, жестокое, недостойное мужчины, его сухие, злые
— Нюша, Нюша, не плачьте, простите. Я груб, мне тяжело, совестно того, что я сказал.
Рыдания прервались, минуту девочка лежала неподвижно, как бы притаив дыхание, боясь ослышаться, затем она поднялась, села, откинула от лица волосы и подняла на него глаза. Густые ресницы слиплись стрелками, последние слёзы ещё не высохли и катились светлыми росинками по нежным, исхудалым щекам, но взгляд уже был полон тёплой благодарностью и тихой, наивной радостью. Странное, почти благоговейное чувство охватило Маршева, инстинкт подсказывал ему, что он присутствует при величайшей тайне жизни. Как в сказке об Аладдиновой пещере, полной сокровищ, перед ним раскрывалось сердце, полное девственной чистоты, и легенда об ангеле-хранителе, скорбящем и плачущем о наших грехах, воплощалась, а из громадных, ввалившихся глаз больного ребёнка на него глядела сама смерть и говорила о чём-то высшем, недосягаемо великом.
— Вы не сердитесь, вы не… не…
— Нюша, я не сержусь и не увижусь больше никогда наедине с Евгенией Фёдоровной.
— Хорошо, благодарю вас, верю. Ах, как я счастлива! Вот видите, — она потянулась к Маршеву, он сел ближе и взял в свои холодные руки лихорадочно дрожавшие ручки девочки. — Видите, я очень, очень люблю брата, он страшно добрый и ужасно, понимаете, ужасно любит Женю, и она его любит, верьте, любит. — Нюша нагнула головку и глядела в глаза Маршева, точно желая перелить в него свою уверенность. — Надо только ей пережить «это» время, я ведь скоро, скоро, уйду! — тише добавила она, опуская глаза, — и тогда брат опять вернётся к ней, он ведь очень будет нуждаться в её ласке. Вы не думайте, что я сказала что-нибудь «такое» Жене, — заволновалась Нюша, — нет, я только после… террасы начала всё видеть и понимать. Сегодня я видела, как она писала, в доме кому же ей писать?.. Значит, вам… Потом она так спешила, чтобы меня унесли отсюда… Я поняла, что это будет здесь… брат уехал, и вот мне стало так дурно, так душно, сердце так ныло, ныло, я непременно должна была быть здесь, непременно, иначе я умерла бы. Дуня перенесла меня сюда, я всё лежала и молилась Богу, всё молилась, чтоб вы не сделали злого, нехорошего дела… и Бог услышал меня. Женя вышла, увидела меня и ахнула: «Зачем ты здесь? Зачем?» — она очень рассердилась, а я так тихо, незаметно перекрестилась и говорю: «Женя, ступай к себе, я ничего не скажу брату». — Она поглядела на меня, поглядела и выбежала вон.
Маршев нагнулся и тихонько, еле прикасаясь губами, поцеловал кончики её пальцев.
— Подумайте! — шептала Нюша, нагнувшись к нему, — я уйду «туда», всё, что я думаю тайно, станет «там» явно, и Бог прочтёт у меня в сердце, что я считаю вас злыми и нехорошими людьми. Как страшно!
Минуту они промолчали.
— Нюша, не говорите так много, не волнуйтесь, попробуйте заснуть. Хотите, я позову Дуню?
— Нет, не надо Дуню, я всегда здесь одна, если нужно я позвоню, она рядом, а спать я попробую.
Девочка замолчала, закрыла глаза, продолжая нежно держать его за руки. Михаил Сергеевич понял, что она боится отпустить его и боится показать ему своё недоверие.
Глазки трепетали, сон не приходил к нервно-возбуждённому ребёнку.
— Нюша, не заставляйте себя спать, я тоже не засну. Хотите, я почитаю вам или поговорим. Где ваша «небесная» карта?
Нюша открыла глаза и проговорила:
— Карта? Ах, если бы Коля был здесь, знаете, что бы он сделал?
— Скажите что? Может, и я могу
— Вы… о, да! только я не смею просить вас.
— Напрасно, Нюша, теперь можете.
— Могу? — девочка тихо, счастливо рассмеялась.
— Да, можете вполне.
— Так вот, заверните меня в плед и вынесите на террасу, сегодня тёплая, душная ночь и небо полное звёзд, мне так хочется, так хочется посмотреть ещё раз отсюда с земли туда, куда я уйду.
Маршев взял лежавший в ногах у Нюши тёплый пушистый плед, разостлал его на ближайшем диване, затем бережно, прикасаясь как к святыне, он поднял больную девочку, положил её на плед, оставив только место для личика, где среди спутанных, светлых локонов виднелись большие, блестевшие счастьем глаза. Он поднял чересчур лёгкую ношу, открыл одною рукою дверь на террасу и стал с Нюшей у перил, на том самом месте, где неделю назад так безумно глядел в набегавшую ночь, сжимая под ладонями бледно-розовые головки барвинок. Только теперь чары страсти были порваны, он снова был сильный, здоровый человек, честный, надёжный товарищ, враг тёмных и пошлых интриг. Они стояли в рамке ажурной листвы хмеля, и оба глядели в синий полог бесконечного неба, где трепетали и горели мириады звёзд.
— Как хорошо, как хорошо! — шептала Нюша, волнуясь от красоты и величия ночи. — Вы знаете звёзды, знаете? Называйте их мне, говорите. Постойте, вот эти и я знаю, — девочка указывала головой и глазами. — Вот Марс, Венера, вот Большая Медведица, вот Малая, а дальше, дальше? Назовите мне все, которые знаете.
Маршев указал влево.
— Вот видите эту белесоватую дымку, усеянную звёздами? Это Млечный путь.
— Да, да, Млечный путь, — восторженно повторила Нюша.
— А вот Кассиопея рисует свою дельту, вот пятиугольник созвездия Эриктон, а пониже, вот там, на юго-западе, как громадный бриллиант блестит Единорог. А вот красавица Капелла между Близнецами, Кастором и Поллуксом и ярким Орионом. Вот Большой Лев, Пегас, Геркулес.
— Как хорошо! Боже мой, как хорошо! — трепетала девочка.
— А вот Вега, наша северная красавица Вега, она дрожит синеватым огоньком. Вот целый рой мелких звёзд, а выше по зениту пурпуровый огонь, это глаз Золотого тельца Альдебаран.
— Вот тот, что трепещет, играет на фоне мелких, мелких звёзд, это глаз Золотого тельца? Ах, как хорошо.
— Вот звёзды Трёх Волхвов, они светятся в самом центре Орионова пояса. Глядите, вот Северная корона, а это Лира лежит среди целого золотого потока мелких созвездий. Вот Дева, а это мелкая серебристая паутина, это Волоса Вероники.
Маршев показывал не всё верно и, может быть, путал звёзды, но мистические имена, а, главное, его тихий взволнованный голос, наполняли энтузиазмом грудь больного ребёнка. Она вытягивалась на его руках, стремилась вся вверх, точно незримые силы влекли её туда, в загадочную высь. Она «видела» все эти звёзды, они казались ей живыми, близкими и трепетная грудка, сердечко, бившееся около молодого человека, сообщали ему неизъяснимое чувство соприкосновения с беспредельным.
— Нюша, Нюша… — Маршев указал рукой на юго-запад горизонта, там у самого края Млечного пути трепетал лучший бриллиант всего небосклона — Сириус. — Нюша, знаешь ли ты, дитя, что Сириус так далеко, что надо 14 лет, чтобы до нас дошёл только один его трепетный сапфировый луч.
Нюша вдруг закрыла глаза и прижалась личиком к щеке Маршева.
— Ты веришь, что я не умру, а только уйду туда… Засну здесь, у вас, а проснусь там? Веришь?
— Верю. Весь этот небосклон, усеянный звёздами, так страшно далёк от нас и в то же время так близок, что мы можем видеть его своими глазами, и я чувствую, что ничто не чуждо нам, что того света в страшном, окончательном смысле нет, всё соприкасается, всё сливается вместе. Смерть — это тяжёлая разлука, потому что она самая длинная и долгая; но я безусловно верю, что мы увидимся с тобою, если даже ты и уйдёшь теперь от нас.