Звезды над Самаркандом
Шрифт:
На постоялый двор Пушок вернулся без охраны. Но перед ним и без охраны расступались: голова его бойко поднялась, борода закурчавилась, плечи расправились, и снова ступал он по базарной улице мягко, как по коврам шел.
Едва вернулся, велел кашгарцам готовить целого барана на всех гостей, стоявших на этом постоялом дворе, а сам пошел в Кожевенный ряд.
Он зашел в маленький караван-сарай и увидел Мулло Камара, уединенно поглощавшего
Чашку Мулло Камар тут же отставил и, вытирая платком руки, встал:
— Милости просим! Возвратились?
— Сейчас вернулся.
— Доброе дело!
— Пришел вас просить к себе: барашка со мной разделить.
— Благодарствую.
— К тому же серебряный образок прошу возвратить, полноценную деньгу вам принес. Свежий чекан.
— Образок? Вы же не в залог его дали, образку хозяин я.
— Мусульманину он бесполезен, а мне дорог.
— Красивая вещь.
— Хорошая. Вот вам деньга, прошу.
— Кто же за одну деньгу продаст такую вещь? В ней одного серебра денег на пять. А работа? К тому же древняя вещь. Дороже десяти стоит.
— Однако вам она досталась дешевле!
— Я ее не крал, обманом не выманивал. Дали ее мне взамен деньги, а теперь я к ней привык, она мне дороже стала.
— Десять — это много.
— Десять — это своя цена. Я не сказал, что отдам за десять. Цена ей пятнадцать. Берете?
— Покажите.
— Да вы на нее всю жизнь смотрели — забыли?
— Покажите!
— Пожалуйста.
Мулло Камар сходил в келью, порылся в кисете и вынул оттуда византийский образок с награвированным искусной рукой барашком, лестницей, с какими-то неизвестными надписями на обратной стороне.
— Вот он!
— В него, однако, была ввинчена золотая петелька, чтоб подвесить.
— С петелькой я его и за двадцать не отдам, — золото!
— Пятнадцать даю.
— Меньше двадцати не возьму.
— Давайте!
За эту цену не только византийского барашка, гурт живых можно было купить. Но не пускать же по свету материнское благословение!
Образок возвратился на свое потайное место на армянской груди.
Пушок собрался идти. Мулло Камар спросил:
— Друзья-то когда у вас соберутся?
— Какие?
— Вы же пришли звать меня барашка кушать.
— Ладно, пожалуйста. Пойдемте.
Они пошли через Кожевенный ряд, но армянину не о чем стало говорить с купцом. Они шли молча, поглядывая на затихающую в сумерках торговлю.
— Кож-то нигде не видно! — сказал Пушок.
— Придерживают, — согласился Мулло Камар.
— Я теперь кожами не торгую! — не без гордости проговорился Пушок.
— И слава богу: меньше гнилья у нас будет.
— Откуда вы знаете? — растерялся Пушок. — Вы же за глаза брали?
— Откуда? — Мулло Камар пожевал губами, не спеша ответить на
— Сабля не признался! В том-то и дело!
— Сабля-то? А откуда ж бы я знал? — не отступил Мулло Камар.
— Не весь товар плох был. Были и хорошие.
— Сохранил меня бог: чуть-чуть не разорился!
Теперь потупился Пушок, огорченный, что приходится говорить о таком неловком деле:
— Кто же виноват? Надо было сперва на товар взглянуть, а тогда и цену давать.
— Слава богу, не успел получить товара. Да видите: я не обидчив, согласился вашего барашка отведать, к вам в гости иду. Нет, не обидчив.
Опять помолчали.
Пушок миролюбиво полюбопытствовал:
— Вы что же, через неделю?
— Через неделю идем.
— Мы тоже.
— Далеко?
— Трапезунт.
— Кожи?
— Нет, индийский товар.
— Тоже?
— Слава богу! Повезем.
Едва они вошли в ворота постоялого двора, их, низко кланяясь, встретил оживленный Левон:
— Пожалуйте. Все готово.
Запахи, сладостные, как песни райских птиц, охватили их среди веселого щебета кипящих в масле пряностей и приправ.
Длинный ковер протянулся вдоль двора. Длинная скатерть белела, расшитая синими китайскими письменами. Стопки лепешек уже высились по краям скатерти, и кашгарцы распоряжались в углу двора у пылающих очагов, над котлами.
Из келий выглядывали постояльцы, нетерпеливо принюхиваясь к кашгарской стряпне.
Солнце меркло.
Левон готовил фонари, протирал их и прилаживал светильники.
Вскоре над длинным рядом людей, восседавших за угощением, уже горели фонари, подвешенные на крепком канате, освещая обломки лепешек, руки, блестящие от жира смуглые куски мяса, густую зелень лука, белые, красные груды овощей и плодов.
Из глиняных кувшинов в плоские чашки наливали вино, казавшееся черным. Армяне говорили о дружбе, которая скрепляет людей воедино и укрепляет их стойкость против встречного ветра, а ветер всегда дует, пока караваны идут из края в край.
Вздыхая, с дрожью в горле, будто после плача или после обиды, Пушок слушал доброжелательные слова гостей.
Каждый из них был ему опасен. Каждый купец опасен купцу, когда у купца есть деньги или хороший товар. Но Пушок пил, как родное вино, мирные рассказы о дальних торговых городах, где доводилось бывать этим людям. Одни из них хвалили покупателей Генуи; другие, не скрывая превосходства, признавались, что здешние свои закупки везут в Венецию. Этим предстояло в одном караване с Мулло Камаром идти до Трапезунта. А оттуда они сядут на корабли, поплывут мимо анатолийских разбойничьих берегов до Константинополя, а может, и дальше поплывут морем. А Мулло Камар?