Звезды над Самаркандом
Шрифт:
— Монахам скажи — быть тут к утру, а купцов приведи.
— Они с дороги. Уже легли, пожалуй.
— Их только помани: хороший купец среди ночи торговать вскочит! Пока они от Мурго-Сарая сюда дойдут, пусти к нам этих… армян с деньгами.
Армянские купцы при свете двух ламп сидели в розоватой мгле в келье игумена.
Вдоль темных стен стояли монахи, глядя на четверых людей, совершающих христианский подвиг — выкуп единоверцев. Нелегко было им среди обнищалого народа собрать столько денег, чтобы явиться сюда.
Игумен, упираясь одной ладонью в
— Братья, умысел ваш свят. Знайте: внизу под трапезной мешок книг наших. Их там более трех десятков…
— Тридцать восемь в мешке! — подсказал один из монахов, смотревших через окно в трапезную, когда Тимур там разглядывал добычу. — Да еще четыре: из-за серебряных окладов на тех книгах их переложили в мешок с золотой утварью.
— Выкуп страдальцев из рабства — святое дело! — говорил игумен. Тягчайшие грехи прощаются человеку за выкуп брата своего из рук неверных…
— Но в подвале томятся наши книги! — напомнил младший из ходатаев.
Игумен настойчиво сказал:
— Выкупайте людей. И чтоб выкупленных отдали вам тут же. И вы уводите их немедленно.
— Ночь на дворе, святой отец!
— Неволя темнее ночи. Уводите их и сами с ними уходите. И чем дальше уйдете, тем целей будут ваши головы.
Младший из ходатаев повторил:
— А книги?
Игумен настойчиво повторил:
— Избавление книг — святое дело… Но…
Боль прервала его слова, и, пока старец, запрокинув лицо, растирал бок, старший из ходатаев сказал:
— Люди выстрадают, выживут. Книги же, истлев среди ветоши, исчезнут навеки. Из них же в каждую вложена жизнь человеческая. В иные же — по нескольку жизней. Поколениями предков хранились. А тогда разве легче было хранить? Мы же, не спасши их, что завещаем потомкам?
Игумен договорил:
— Людей, людей!.. У монастыря нет сокровищ на выкуп людей. А на избавление книг от неволи благословлю наших монахов. Дай нам совершить благой подвиг.
Старший из ходатаев спросил остальных:
— Книги или людей?
Они было заспорили, но тут дали знать, что повелитель ждет их.
Заспешили, отряхивая и обдергивая рубища, убогие, заношенные, залатанные, заштопанные, ибо лучших не сумели уберечь.
По темным студеным переходам и через заснеженный двор их довели до кельи Тимура.
Остановились, разглаживая бороды, обтирая ладонями лицо, вышептывая у провожатых, в шапках ли входить, обнажив ли головы: иные из мусульманских владык понимают как бесстыдство и дерзость появление просителей без шапок, будто их волосы могут кого-то веселить. Иные же, видя шапку на голове христианина, понимают это как дерзкую потугу прикинуться мусульманином; людей же, столь легко отрекающихся от обычаев своего народа, не почитает никто. А как Тимур?
Шах-Мелик улыбнулся:
— Великий Повелитель снисходителен к христианским обычаям: у кого шапка нехороша, может войти без шапки.
Переступая порог, они зажмурились: нестерпимо ярко горели свечи в низенькой келье. Своим сводчатым потолком келья
Упершись в неизменные кожаные подушки, Тимур смотрел на вошедших. У сутулого, седого старика от холода покраснел нос, слезились глаза, словно он только что плакал. Здесь его обдало теплом, и по телу сразу пошла мелкая дрожь озноба. Другой, коротконосый, с тяжелой челюстью, которую не могли укрыть ни усы, ни борода, смотрел большими выпученными глазами, облизывая толстые губы круглым синим языком. Третий был молод, но в его черных волосах белело несколько седых завитков, как светлые завитки вышивки на ферганской тюбетейке…
Этот рано поседевший армянин понравился Тимуру, спокойным ли и печальным взглядом темных глаз, скромным ли, покорным обликом. И Тимур спросил, глядя на него и как бы минуя старших из ходатаев:
— Ну?
Но армянин не решался заговорить прежде старших. А старшие молчали, ибо Тимур спросил не их, а этого юнца, которого они взяли с собой из почтения к богатству его родителей, хотя у юноши не осталось ни родителей, ни богатств.
Тимур снова спросил:
— Чего просите?
— Единоверцев выкупить.
— А деньги? Откуда?
— Собраны среди набожных соплеменников во имя божие.
— А как дань платить, прикидываетесь нищими! А?
— О повелитель! Это же по крохам…
— А выкупив, куда их? Рабов себе покупаете?
— Даруем свободу им, во искупление грехов наших.
— Выходит, я вам помогаю выслуживаться перед богом? Беру пленных, а вы деньги из тайничка достанете и грехи с себя долой! А?
Ему казалось, что он шутит с ними, но их сковал страх от его хриплых, отрывистых окриков. Дрожь, бившая старшего из ходатаев, стала удушливой: спазмы перехватывали дыхание, ломило онемевшие челюсти.
А Тимур еще громче кричал:
— А?
Они не смели и не могли ничего ответить.
— Почем намерены платить? Кого берете? Есть попы. Попов купите? Купцы есть из Вана, из Карса. Богаты, да скупы — отказались откупиться. Или девушек надо? Может, дочерей ищете? Или жен? Выкупайте, не то в Иран на базары отошлем. Там быстро раскупят. Детей нет, не брали, некуда девать, побросали собакам, чтоб злей были. А девушки есть! А?
Его забавляли эти армяне, хмурившиеся, когда он вздумал пошутить. Он устал от долгой череды людей, с которыми приходилось говорить строго, чтобы обо всем дознаться.
— А? Почем платите?..
Пучеглазый, облизнув губы, прошепелявил:
— Пленные нонче не в цене. Набрали их много, некуда девать. Пленных-то!
— Кто покрепче, пойдут на базары — раскупятся. Кто ремесло знает, к себе, в свои города погоним. Дойдут — будут работать. Свалятся по дороге канав хватит для каждого. Выкупайте, если это богоугодное дело. Берите!
— А цена?
Тимур назвал им цену.
Армяне растерялись: он требовал вдесятеро дороже, чем стоили рабы на базарах. Но раба себе там мог купить только мусульманин. Армян армянам не продавали, армянин армянина мог только выкупить.