Звезда Саддама

Динов Сергей

Элла встрепенулась, поджала губки, понимая сказанное как прямой намёк к продолжению отношений, тихонько прошептала, размышляя в слух:

– Наши, наверное, давно ушли. Можно там, в группе. Ох, уволят меня, большое Ку, уволят без выходного пособия…

– Скорее всего, Зана – спозарана, уволят твою гениальность в панамке, – прогудел Храмцов. – Теперь у меня великий блат.

– Не смей о Гарнизове в таком тоне! – со злостью воскликнула преданная ассистентка. – Он талантлив! Видел его документалки?! Нет, конечно. Чистые, глубокие, душевные. Не умеет он халтурить, подкладываться и дешевить… как некоторые!

Отупевший от усталости и шума в голове после бессонной ночи, Храмцов

не стал обижаться на пустяковые намёки маленькой женщины с разбитым лицом. С хрустом коленных суставов он присел перед Эллой на корточки, с участием осмотрел её опухший нос, синяки под глазами, что дали сиреневый отлив на лоб и скулы.

– Мама разве не учила ребёнка, что чужим дядям двери открывать нельзя? – спросил он отеческим тоном.

– Учила! – злилась Элла.

Храмцов постучал согнутым пальцем в подлокотник кресла.

– Можно?

– Дома нет никого! – отрезала Элла.

– Зайду позже, – прогудел Храмцов и вышел из аппаратной. Очкарик, с небывалым энтузиазмом для ночной смены, трудился перед клавиатурой компьютерной монтажной. Элла всхлипнула и проговорила в обиде:

– Самое большое Ку, какое я только встречала по жизни! Только один раз постучал и ушёл! А я мылась в ванной и не слышала.

– Догоняй, – порекомендовал очкарик. – Пригодится верзила.

Интерес

К жизни настоящих мужчин побуждают деньги и женщины. Позже дети. Свои, разумеется. Ничего этого у Храмцова не было. Гонорар за командировку он раздал, за долги. Деньги приходили и уходили. Последний год женщины и вовсе обделяли вниманием. Хотя Мирон Храмцов упорно ожидал, пока дама сам придёт к нему в квартиру, устроит генеральную уборку, накормит, напоит, после чего сама разденется и ляжет в постель. Элла стала той первой женщиной в его жизни, которая так и поступила, причём в её же собственной квартире. Повезло мужику. В сорок-то лет! Стыдоба. Но лиха, как говорится, беда – начало.

После смерти своих стариков Храмцов опустился на дно апатии, глубокого безразличия ко всему происходящему вокруг, перестал следить за собой, располнел. Его когда-то любили, любил и он. Но это было в далёком студенчестве, когда во что-то верилось, светлое, доброе, прочное. Будь то супружеские узы или соцлагерь, из которого обещали прямой путь в светлое будущее и коммунизм плюс электрификация всей страны. Нынче лагерь развалился. Колючую проволоку скатали в бухты, промаслили, чтоб не ржавела, и спрятали на склад. «Железный» занавес сдали на металлолом. Не радовали даже зарубежные командировки. Это был чужой праздник жизни. На съёмках Храмцов забывался, после съёмок напивался. Возвращаясь домой, в Россию, и вовсе залегал в свою холостяцкую, панельную берлогу в Свиблово. Его могли не тревожить месяц, два, три. Пока сам не выходил на связи и не напрашивался на подработку. За время намеренного простоя он заваливал комнату поделками из бумаги. Бессмысленное, на первый взгляд, искусство складывания из листа бумаги объёмных фигурок пришло случайно, вместе с книгой, купленной для будущего ребёнка. Храмцов надеялся, что когда-нибудь у него всё-таки будет семья, он станет отцом. В тридцать семь, ещё не имея даже кандидатки в жёны, начал готовиться ко встрече с будущим маленьким человеком – собственным продолжением. Отец должен быть чем-то интересен ребёнку. Храмцов начал мастерить из бумаги элементарных голубков и достиг мастерских высот гротеска и шаржа на знакомых и друзей. Никто, однако, не мог оценить по достоинству его талант. Удачные поделки мастер бумажных дел складывал в коробку из-под пива «Рэд бул», задвигал под стол, остальные выбрасывал или сжигал. В сорок лет Храмцов считал своё занятие бесполезным результатом одиночества, использовал

для восстановления душевного равновесия.

– Бумажная медитация, – так он называл своё хобби.

После ночного похода в Останкино, Храмцов с Эллой вновь уединились в захламлённой квартире на Таганке. Они устали, не раздеваясь, завалились вдвоём поверх покрывала просторной кровати, обнялись и уснули. Около одиннадцати дня их разбудил телефонный звонок.

Элла нашарила трубку радиотелефона на полу возле тапок у кровати, не открывая глаз, просипела в микрофон:

– Да-а? Вам кого? Кого?! Опять?! – И бросила трубку верзиле на живот.

– Что? – прохрипел Храмцов. – Телефоны падают! – и сложил спросонья сворку микрофона трубки. Снова захрапел. Телефонная трель подняла его в сидячее положение.

– У аппарата, – буркнул он в трубку. Долго слушал. – Теперь два слова, Виктор Палыч: когда и где?

– Уходишь? – спросила Элла, болезненно поморщилась слюнявому поцелую любовника в щёку, накрыла израненное лилово-жёлтое лицо краем покрывала. – Новый шеф к ноге требует?

Храмцов, молча, обувался в коридоре. Жалкая, помятая, взлохмаченная, сонная, вечная ассистентка, словно кукла, связанная бабушкой на спицах из старого шерстяного носка, выглянула из-за косяка двери.

– Позвони, – попросила она.

– Вернусь к вечеру, – буркнул Храмцов.

– С пятнадцати я на монтаже… если не уволили.

– Не посмеют.

Храмцов сунул в руки Эллы видеокассету «Бетакам», запакованную в полиэтиленовый пакет, перевязанный скотчем.

– Материал с чистыми диалогами трёх ублюдков. Спрячь, вдруг пригодится? Шантаж и страховка. На всякий!.. Дубль с музыкой отдам Дорошину.

– Будь осторожен, – прошептала Элла. – Время бандитского беспредела.

– Вау! Обо мне беспокоятся? – удивился Храмцов.

– Муторное чувство со сна. Будто смотрела красивое представление, но закрыли занавес и всех актёров, тут же на сцене умертвили.

– Б-р-р! Больное воображение, да? А у меня впечатление: начинаем новую красивую жизнь.

– Начинаем? – уточнила Элла. – Множественное число?

– Через три дня улетаем в Грецию. Ты – со мной.

– Я тут при чём? – удивилась Элла.

– При ком. При мне. Кстати, твой Сиротин назначен исполнительным продюсером проекта. Летит с нами. Снимаем полный метр с французами. Бюджет – несколько десятков миллионов. Баксов.

– Круто, – согласилась Элла. – У меня зарубежный паспорт кончился.

– Сделаем. Новые возможности.

– Гарнизов пригласил в программу на ОРТ. На целый год работы, – зловредничала Элла, пытаясь пробудить в Храмцове здоровую ревность.

– Что ж, выбор за тобой, ассистентка. Пока, – ответил Храмцов, развернулся и вышел из квартиры.

Элла обиженно вывернула нижнюю, синюю, опухшую губу.

– Пока. Самое большое Ку, какое только встречала! Он не собирается больше стучаться в дверь, заходит, когда пожелает. Ах, как хочется уговоров…

Интерес к жизни подогревается, как было сказано ранее, деньгами и женщинами. Французы украли у Дорошина миллионы и пропала с конкурса девушка «номер семь», за которой «светили» контракты ещё тысяч на триста долларов. Коммерсант был чрезвычайно возбуждён и расстроен. Хотя выглядел элегантным, как грозовая туча при галстуке, но орал в телефон словно буйный директор вещевого рынка:

– Два дня! Хорошо – три! Найдёшь, майор, и – на доклад! Как найдёшь, – так и ладно! Хоть в кусках! Голову тащи, чтоб я убедился! Отпишу тогда французам форс-мажор и накручу даже с дохлой актёрки проценты!.. Жива она, жива! Не могли её в мешке с «Подковы» вынести. Не могли! Охраны – выше крыши! На каждом выходе! Всех башляю! Сама ушла! Ногами! Сама! Уверен! Подстава!