Шрифт:
Зима, еще вчера карающая злыми ночными морозами вестников весны, как-то разом захирела и отступила. На синем небе вовсю хозяйничало ослепительное солнце. Его бойкие лучи к полудню разогнали завесу сердитого холода и разбудили тот сладостный аромат приближающейся весны, какой самозабвенно вдыхал полной грудью судебный следователь Струнников Афанасий Сергеевич и никак не мог надышаться. Благодать, одним словом! Удивительное настроение случилось у человека, вот, только, заунывный скрип левого колеса коляски напоминал счастливцу,
Иуу, – словно шершавым камнем терзал кто-то невидимый ликующую душу молодого следователя, погоди, дескать, недолго тебе радоваться, вон дом-то тот…
Весна осталась за тяжелой дверью парадного подъезда.
– Вот сюда он упал, – суетился перед следователем городовой Алядов, – с четвертого этажа в проём кинулся.
Струнников, всё еще крепко сжимавший зубы, чтоб подготовить себя к спокойному осмотру изуродованного трупа, с немалой толикой удивления рассматривал чистые половицы.
– А где…? – растерянно глянул он на городового.
– В лазарет увезли, – торопливо отвечал Алядов. – Дышал он еще, но не жилец. Жуть, как расшибся. Чего людям не живется? Ведь секретарь железнодорожного съезда! Там же, в чугунных дорогах этих, денег теперь, хоть лопату приноси, а он сверху да головой вниз. Чудеса! А баба одна, из прислуги нижнего этажа, полы здесь помыла, пока мы туда-сюда бегали. Она ж разве понимает чего в следствии? Одно слово – баба…
– Фамилия его как? – остановил Струнников разговорившегося городового.
– Гаршин, ваше благородие, – ответил Алядов.
– Гаршин, – нахмурился следователь. – А не тот ли это Гаршин…
– Тот, молодой человек, тот, – сделал шаг из темного угла седовласый господин, по всем приметам: чиновник по ведомству просвещения. – Это писатель – Всеволод Гаршин.
– Да? – глянул на чиновника Струнников. – Я читал его рассказ «Четыре дня».
Афанасий Сергеевич прочитал этот рассказ о военных злоключениях солдата недавно. Рассказ пришелся следователю по душе своей образностью и правдивостью, а фраза доктора в финале «мы одну вашу ножку-то взяли» вызвала у него какие-то ассоциации со странным видением. Вот и сейчас Афанасию Сергеевичу ясно представился старичок доктор с мохнатыми бровями над добротой глаз, держащий под мышкой окровавленную человеческую ногу. Бр-р-р…
– И чего не жилось? – продолжал недоумевать Алядов. – Молодой, при месте хорошем, живи да радуйся…
– Он хотел жить, – подала голос пожилая дама, стоявшая около лестницы. – Я с ним вчера разговаривала: не думал он о смерти. Путешествовать собирался. Счастливый он был в последнее время, по глазам видать. Уж я-то в глазах разбираюсь: не бывает таких глаз у людей несчастных. А вот старик к нему приходил, у того столько несчастья на лице, что мороз по коже.
– Какой старик? – Струнников велел подойти даме поближе.
– Страшный: нос крючком, глаза безумные, уши уродливые, лицо костистое, словно
– Было у него в руке что-то, вроде, красного цветочка: то ли бумажка, то ли тряпочка, – дождавшись паузы в рассказе дамы, не преминул сообщить городовой.
– У кого? – Струнников вопросительно глянул на полицейского.
– У самоубийцы, у Гаршина. Я же, почесть, первым сюда прибежал, сразу за дворником. Вот и видел.
– А где теперь этот цветок?
– Кто ж его знает? – развел руками полицейский. – Тут такая суматоха случилась. Его поначалу домой понесли. Потом доктор объявился, отругал всех и велел в больницу везти. До цветка ли уж тут?
С места происшествия Афанасий Сергеевич поехал в лазарет, но тщетной поездка та оказалась: не пустили следователя к страдальцу, разрешив лишь глянуть на него через приоткрытую дверь.
– Выживет? – шепотом спросил Струнников доктора.
– М-м-м, – замялся эскулап. – Да как вам сказать, вряд ли выкарабкается, но на всё воля божья.
Во второй половине дня докладывал Афанасий Сергеевич о происшествии своему начальнику. Рассказывал молодой следователь долго и обстоятельно. Всегда строгий начальник подчиненного не перебивал, но смотрел всё больше в окно и еле заметно улыбался. Чего уж там важный чиновник приятного узрел, Афанасию Сергеевичу было неведомо, не до окон ему было. Растревоженная интуиция подсказывала Струнникову, о непременном наличии тайны в попытке самоубийства писателя. Вот об этой тайне он и хотел подробно поведать начальству. Но стоило лишь приступить к главному, стоило только упомянуть о таинственном старике и цветке красном, так, сразу же, всё благодушие начальства, словно ветром сдуло.
– Что?! – рявкнул начальник. – Какой еще старик с цветком?! Вы мне эту мистику бросьте! Из любого плевого случая трагедию раздуют! Да по этому Гаршину давно дом умалишенных плакал! Он умом тронулся, неужели непонятно?! Я тоже сведения о нем имею! Я вам покажу мистику
Открыть уголовное дело товарищ председателя суда не разрешил.
На следующее утро, как только Струнников вошел в присутствие, к нему сразу же подбежал коллежский регистратор Силуянов, чрезвычайно неприятный Афанасию Сергеевичу человек с бегающими блеклыми глазками. Регистратор слащаво улыбался, сообщая следователю распоряжение начальника.
– Бродягу мертвого нашли. Так Иван Петрович велели-с срочно вам туда и отбыть-с. Именно вам-с.
В стороне от парадных улиц столицы, среди нагромождений серых уродливо корявых построек собралась толпа любопытствующих. Поодаль от толпы, положив руку на эфес сабли, стоял городовой. А у ног городового, на сером грязном снегу лежал человек.
– Алядов! – окрикнул Струнников городового.
– Я, – расплылось в широкой улыбке лицо Алядова. – Кому же еще здесь быть? Околоток-то мой, ваше благородие.