Зверь
Шрифт:
— Мсье Роделек высказывал вам свое мнение о Жаке Вотье?
— Он считал, что Жак Вотье, девятнадцатый по счету слепоглухонемой из воспитанных им за пятьдесят лет, намного превосходил способностями всех его прежних учеников. Он его очень хвалил и даже спросил меня в тот день: «Что подумали бы на факультете, если бы этот девятнадцатилетний юноша стал известным писателем?» Помню, что я ему ответил тогда: «Это было бы удивительно, но есть ли у него для этого способности?» Мсье Роделек без колебаний заверил: «Есть». Появление три года спустя «Одинокого» подтвердило, что директор института не ошибался.
— Можно узнать ваше мнение об этой
— Если смотреть на нее с точки зрения психологии слепоглухонемых от рождения, то эта книга во всех отношениях замечательная. Она хорошо написана. Автора разве что можно упрекнуть в том упорстве, с которым он изображает монстрами нормальных, окружающих героя людей. Это не согласуется с принципами жизни и в особенности с бесчисленными проявлениями доброты, свидетелем которых он был в течение двенадцати лет, проведенных в Санаке.
— Свидетель полагает, что этот роман написан человеком умным и проницательным? — спросил генеральный адвокат Бертье.
— Более того! — подчеркнул декан. — «Одинокий» — произведение человека неординарного.
— Выражая благодарность господину декану Марнею, — продолжал генеральный адвокат, — давшему показания, авторитетность которых несомненна, я очень хотел бы обратить внимание господ присяжных на тот факт, неопровержимо теперь доказанный, что обвиняемый не только отдает себе отчет в малейших своих поступках, но и как человек исключительного ума их обдумывает. И в особенности мы хотим подчеркнуть тот факт, что не следует обманываться внешностью Жака Вотье. Что он зверь — мы не сомневаемся в этом ни одной минуты, сам характер преступления это доказывает, но мы должны добавить, что это умный и хитрый зверь. Поэтому мы вправе заключить, что преступление, совершенное на «Грассе», заранее долго обдумывалось, было умышленным, преступник осознавал последствия.
— Выводы, сделанные господином генеральным адвокатом, — сказал Виктор Дельо, — кажутся преждевременными. Разумеется, редкий ум Вотье не вызывает никакого сомнения, но нет никаких оснований считать, что он употребил свой дар на совершение преступления.
— Суд благодарит вас, господин декан, — сказал председатель. — Пригласите следующего свидетеля.
Свидетеля вел к барьеру швейцар, так как тот был слепым.
— Ваше имя?
— Жан Дони.
— Время и место рождения?
— Двадцать третьего ноября тысяча девятьсот двадцатого года, Пуатье.
— Ваша профессия?
— Органист в соборе в Альби.
— Мсье Дони, — начал председатель, — в течение одиннадцати лет вы были товарищем по учебе и другом юности Жака Вотье в институте в Санаке. Вы сами вызвались быть свидетелем на суде, когда узнали из газет о преступлении, в котором обвиняется ваш бывший друг. Вы утверждали в разговоре со следователем, что можете сообщить очень важные сведения об обвиняемом. Суд слушает вас.
— Господин председатель, могу сказать, что в течение первых шести лет пребывания Жака Вотье в Санаке я был его лучшим другом. Когда он прибыл в институт, я считал его гораздо более несчастным, чем сам, — я только слепой. Я мог говорить и обладал очень развитым слухом. Он был моложе меня на три года. В течение первого года директор института мсье Роделек занимался с ним только сам, а потом вызвал меня и сказал: «Я заметил, что ты интересуешься успехами своего младшего товарища и что ты добр к нему. Поэтому теперь, когда он знает дактилологическую азбуку и алфавит Брайля, вы будете вместе гулять, играть и даже заниматься,
— Какое впечатление произвела тогда на вас Соланж Дюваль?
— Лично на меня — никакое, господин председатель. Но я знал от товарищей, глухонемых, которые могли ее видеть, что она была очень красивая девушка. Единственное, что мы, слепые, могли отметить — ее приятный голос. Но по некоторым интонациям — слух нас никогда не обманывает — можно было почувствовать, что за этой внешней мягкостью, которая могла ввести в заблуждение зрячих, скрывались железная воля и готовность идти на все…
— «На все» — что вы под этим подразумеваете? — спросил Виктор Дельо.
— На брак с Жаком Вотье, — ответил свидетель.
— Это дает основания предполагать, — заметил председатель, — что чувство Соланж Дюваль к вашему товарищу было искренним, когда она выходила за него замуж. Ведь оно было у нее на протяжении многих лет?
— Я в этом не так уверен, как вы, господин председатель.
— Что имеет в виду свидетель? — спросил его Дельо.
— Ничего… или, точнее, по поводу этого деликатного пункта я хотел бы оставить свое мнение при себе.
— Мсье Дони, — вмешался председатель, — вы сами захотели выступить в качестве свидетеля, и суд вправе ждать от вас точных, а не двусмысленных показаний. Высказывайтесь до конца.
— Я действительно не могу, господин председатель. Жак все же был моим товарищем и, я сказал бы даже, моим протеже в течение многих лет.
— Вы поклялись говорить правду, всю правду! — сурово сказал председатель.
— Ну, будь что будет! — поколебавшись, сказал слепой. — Соланж Дюваль, к двадцати годам уже сложившаяся девушка, не могла любить Жака Вотье — семнадцатилетнего неопытного мальчика. Я уверен в этом!
— Вы можете доказать это суду?
— Да, господин председатель: она сама мне много раз в этом признавалась.
— Мсье Дони, обращаю ваше внимание на ответственность, связанную с подобными утверждениями.
— Я осознаю всю ее меру, а также отдаю себе отчет в том, что сейчас скажу. Мы с Соланж были одного возраста. Она знала, что в институте я был лучшим другом Жака. Поэтому она говорила мне некоторые вещи, которые никогда не осмелилась бы сказать мсье Роделеку или матери. Конечно, она испытывала глубокую нежность к Жаку, но до любви было еще далеко.
— А он? У вас было впечатление, что он любил эту девушку?
— Трудно утверждать, имея в виду Жака, господин председатель. Он всегда был очень замкнутым. Никогда нельзя было знать, о чем он думает. Тройной недуг усиливал его скрытность, но я не решился бы сказать, что Жак мне всегда казался хитрым. У нас, незрячих, есть особое чутье, которое позволяет нам догадываться о настроениях окружающих, незаметно для них улавливать самые интимные их чувства. Их физический облик не вводит нас в заблуждение. Мы легче догадываемся об их моральных страданиях, потому что наше погруженное во мрак сознание более сосредоточено.