Зверь бездны
Шрифт:
Алексей распарил в кадушке березовые веники пополам с мятой и чабрецом, добавил ядовитого чистотела, зная, что эта трава изгоняет любую опухоль и надсаду.
В предбаннике он разорвал на ней зашитую у горла смертную рубаху, бросил тряпье в печь, и задохнулся от плеснувшей в глаза белизны. Еще вчера он знал ее всю на ощупь, а сегодня она уже недоступно сияла, как белая крепость. Она сильно исхудала. Но тугая, обтягивающая худоба только вызывающе подчеркивала ее красоту в глазах Алексея. Сам он остался в застиранных подштанниках, стесняясь обнажить увечное тело. Он уложил ее животом на жаркий полок, расправил руки вдоль тела. Не касаясь подживших ран,
Потом долго хлестался сам, ухал как филин, и распаренный в банном горниле, нырял в ночную Прорву.
Когда поздним вечером он вошел в избу, она уже спала. Лицо поблескивало от испарины. Яркая молодая кожа быстро забыла боль.
На рассвете, стараясь не будить дремлющую Сашу, Алексей уехал в больницу к Егорычу. Подошло время стариковской пенсии, и заранее болея душой, он собирался спросить у Егорыча разрешения потратить его пенсию и жалованье.
Старик сильно ослаб, но бодрился в глазах Алексея, бережно выспрашивал про лес, про одинокую и безнадежную борьбу с порубками. На обратном пути на заимку Алексей заглянул к ярынским цыганам. У старой усатой «шовихани» он купил теплый свитер, комплект женского белья, черные брючки и дешевые матерчатые тапочки. В таких в осеннюю распутицу разве что в сени выйдешь. «Ничего, подморозит, валенки найдем», — подумалось бесшабашно и почти весело.
В избушке весело пощелкивала дровами печка, с порога веяло сушеными грибами и душистыми травами.
На новую одежду Сашка даже не взглянула, отвернулась к стене да так и пролежала до вечера. Алексей заметил, что когда его не было в избушке, она вставала, подкладывала дрова в печь, пила чай, ела моченую клюкву и хлеб. Теперь он стал чаще оставлять Сашку одну. На остатки стариковской пенсии закупил в ярынском продмаге сыра, колбасы, масла и шоколада, чтобы ей было с чего поправляться. В чайнике вяли целебные травяные настои.
Домашний обиход он справлял на рассвете, пока она спала, потом уходил на обход, навещал старика и возвращался уже ночью.
Но непоправимое несчастье все же произошло. Сашка возненавидела его и мстила ему полным отсутствием женского стыда, словно его и не было в избе рядом. Но он ни в чем не мог винить ее. Волею случая он оказался свидетелем ее беды, и всякий раз, когда Сашка видела его, она вспоминала не о том, что он спас и вынянчил ее, а вновь и вновь погружалась в пережитый ею ужас.
Однажды вечером, вернувшись из больницы, Алексей увидел в сенях обляпанные грязью резиновые бахилы и старый ватник Егорыча. Не помня себя, он влетел в избу, в лицо пахнуло табачной вонью и перегаром. Сашка сидела на кровати, широко расставив голые колени, и пьяно смотрела на него сквозь
— Где ты была? — с порога заорал Алексей, хотя все случившееся уже стояло перед ним во всей своей мерзости: пока его не было, Сашка, накинув ватник Егорыча, и его сапоги, ходила в Ярынь, к магазину, где местные пьянчуги подпоили ее и дали на сигареты, а может быть, и чего похуже.
— Ну, говори. — Он схватил ее за подбородок и затряс.
— Не понукай. Не запряг. А будешь орать, выйду на трассу и плечевкой до Москвы доберусь. Мне что, вечно гнить в твоей халупе?
— Ну почему гнить? Почему гнить. Жить! Здесь природа хорошая, она душу лечит…
— Жить? Ты это называешь жизнью? Так даже черви не живут. В дерьме копошитесь и это жизнью называете… Ты настоящей-то жизни никогда и не нюхал, урод несчастный. В Чечне воевал? Герой с дырой! Да зачем ты туда поперся? Это же подстава была от первого до последнего дня! Дурак, что ли, откосить не мог? Или шибко умный, принципиальный, вот и хлебай теперь…
Алексей стоял, отвернувшись, чтобы не видеть ее кривляющегося рта и злых безумных глаз, но каждое визгливое слово ложилось на его покалеченное лицо, как острая розга.
— Вы все тут прозябаете в собственном идиотизме!
Она выхватила из-под подушки пачку дешевого курева, затянулась:
— Мне надо в Москву. Достань мне нормальную одежду и деньги, или я сама все это достану… — Она до конца использовала свою власть над его душой, откуда-то догадавшись о его любви.
Алексею казалось, что с него заживо сдирают кожу. Губы тряслись как стылое желе, зубы стучали.
— Ведь тебя убить хотели, нельзя тебе в Москву. «Белокаменная смерть!» Слыхала?
— Дурак, ну и дурак… Это была случайность, понял? Этого вообще не было…
И Сашка завыла, упав лицом в подушку. Нет, она не плакала, это был злой сатанинский смех. Глядя, как трясутся ее плечи и ходят ходуном острые, выступающие под свитером лопатки, он не выдержал, подошел и стал гладить ее по колючей щеточке на темени и затылке, по маленькой татуированной отметинке на нежной шее.
— Не плачь, не плачь, Сашенька. Ну, подожди несколько дней… Я все достану.
— Ты откуда мое имя знаешь? — прошептала она, не отрывая лица от подушки.
— Догадался, — бледнея, соврал Алексей.
— Догадался? А может, ты с теми заодно? Одна шайка-лейка?! Отвечай, скотина, мразь!
— Александра, — наконец-то с облегчением выдохнул Алексей ее имя. — Молчал я… Ни к чему вроде было. Увидел я тебя первый раз в госпитале, в «гнойном бараке», когда ты к раненым приходила. И влюбился, да, влюбился… Только не в тебя, а в тот свет, что вокруг тебя летал, я на тебя два года как на икону молился и по ночам плакал. А когда этим летом в Москве тебя увидел, не поверил глазам. Что с тобою эти вампиры сделали! Ты забыла, как по земле ходить. Они тебя своей дурной кровью напоили, опоганили и выбросили…
Сашка исчезла через день, не дождавшись, пока он справит приличную обувь и одежонку.
В то утро выпала первая жемчужная крупка, огрузила серебром блеклую траву, тающим сахаром припорошила тонкий лед. По твердой тропе Алексей добрался до болота и, простегав его насквозь, вышел к осевшему холму. Глина промерзла крупными комьями, вокруг могилы рассыпались лепестки. Ночная буря сбросила с холмика красные и белые розы, и они застыли неопрятным ворохом. В стороне, сдутая в траву порывом ветра, лежала маленькая пестрая картонка, игральная карта со странной, неприятной картинкой.