Зуб мамонта

Добряков Владимир Андреевич

Видно, Елена Сергеевна была очень наблюдательна. Неужели она поняла, о чем думал Алька? Как бы там ни было, она вдруг улыбнулась каким-то своим мыслям и сказала:

— Будто совсем недавно это было. Вадик, школа, его увлечения, друзья… Он был у меня славный мальчишка… Правда, трусоват был. Ты вот мальчик, вижу, смелый. А Вадик всего боялся. Помню (он тогда в первом классе учился), прихожу однажды с работы, а он под дверью стоит. «Ключ, — спрашиваю, — потерял?» — «Нет, — отвечает, — Я боюсь зайти». Открываю дверь. И что же? В комнате, под столом, сидит мышонок. Совсем маленький, еще не

пуганный. Сидит, лапками умывается. Так увлекся — ничего не замечает…

Еще сильнее удивился Алька: этот пугливый малыш, который из-за мышонка даже в комнату боялся войти, никак не вязался с образом взрослого бородатого, пьяного Вадима.

Потом Елена Сергеевна рассказывала другие забавные эпизоды из жизни сына, и Алька снова дивился их обычности. Кое-что и с ним самим бывало такое. Но не все. Как-то сразу погрустнев, Елена Сергеевна вспомнила Вадима в трудный, как она выразилась «период переходного возраста». Ему тогда шел пятнадцатый год.

— Он сильно изменился в поведении. Я видела это, но как-то не особенно тревожилась, верила в его благоразумие. И тут однажды приходит ко мне паренек. Он года на три был старше Вадика. И рассказал мне такое, о чем я даже не подозревала. Вадим мой курит, пьет вино, играет на чердаке в карты, сквернословит. Я была ошеломлена. Что делать? Решила поговорить начистоту. Пришел он поздно, к ночи. Ввалился, кепку с порога кинул на гвоздь. И говорит: «Пошамать что-нибудь найдешь?» — «Проходи, — говорю, — сынок. Садись…»

До четырех часов утра говорила я. Всю свою нелегкую жизнь рассказала, примеры хорошие и плохие приводила. Ни слова не произнес он, только слушал.

«А теперь ложись, — говорю, — спать. Завтра подумай о моих словах».

Сама легла, одеялом укрылась и в щелочку, сквозь кулак, наблюдаю. Посидел мой Вадим, взял листок бумаги, посопел, написал что-то и в сахарницу листок положил.

Утром читаю: «Я все понимаю, все чувствую, только характер не позволяет мне ничего сказать. Над твоими словами подумаю».

И будто подменили его. С год ничего плохого не могла сказать о нем. А потом в нехорошую компанию попал… Да, с тех пор много он доставил мне огорчений. Очень много. Нелегкий у него характер.

Больше Елена Сергеевна ничего не стала рассказывать о Вадиме. Ушла на кухню, что-то чистила там, мыла.

Теперь Алька мог бы почитать без помех, но отложил интересную книжку. Думал. Как трудно все: Вадим, тетя Кира, Шмаков. До чего же у них все запуталось…

В комнате неожиданно посветлело. Алька взглянул в окно и удивился: на улице, на листьях деревьев трепетало, играло солнце. А уже казалось, что день кончился, вечер наступил. Значит, погода завтра будет хорошая. Можно будет и на базар пойти.

«К Валерке сбегаю, — решил Алька. — У него и договоримся насчет базара».

Завернув с чисто вымытой дождем кирпичной дорожки к зеленому крылечку, увитому плющом, Алька в глубине сада заметил Петра. Тот был в расстегнутой клетчатой рубашке, босой. Ходил между деревьями, глядел куда-то вверх.

— Что это Петр там делает? — войдя в комнату Валерки, спросил Алька и показал глазами на окно, выходившее в сад. — Ходит будто пьяный.

Валерка чистил аквариум.

— Куда, тварь, суешься! — ругнулся

он на проворного гуппенка, собиравшегося было вместе с грязью нырнуть в резиновый шланг. — Сам ты пьяный! Деревья смотрит. Хорошо, что без града обошлось. Все бы яблоки посшибало.

— А у нас крыша протекла. Этих ведер с чердака носил, носил…

— Известно, протечет, — наставительно заметил Валерка. — Крышу-то, поди, вовремя не покрасили…

— На базар завтра собираешься? — Алька поспешил перевести разговор на другое. Даже подосадовал, что заговорил о крыше. Валерке только подкинь такую тему! Как же, ткнуть кого-то носом в бесхозяйственность — это хлебом его не корми. У них-то крыша не потечет. Хозяева!

— На базар? Обязательно, — сказал Валерка и вынул из воды трубку. — Вычищу все аквариумы, потом отловлю штук шестьдесят и пораньше — ходу! Ты тоже с вечера приготовь. Ждать не стану. Начнешь возиться… А дождь прошел — это хорошо. Мать с утра не пойдет продавать клубнику. А то бы и меня заставила. Охота была. Время потеряешь, а выручка — ей…

Хлопнула входная дверь, и в комнату вошел Петр. Он по-прежнему был бос. Белые большие ноги его оставляли на полу влажные следы.

— Ну, считай, легко отделались, — приглаживая набок волосы, проговорил Шмаков. — Жалко вот, полгрядки огурцов смыло. Клубнику размотало, с грязью смешалась. Да бес с ней. Клубники нынче у всех навалом, совсем цену сбили. А дождь — отменный. Всем дождям дождь. Насквозь промочило. Теперь все из земли попрет — не удержишь… К базару готовишься? — спросил он брата.

— Сам видишь, — ответил Валерка. — Подрос товар.

— Поди уж поднакопил кое-что, а? — прищурился Петр.

— Есть немного, — уклончиво сказал Валерка.

— Знаю тебя, сквалыгу, — немного! Сколько?

— Все мои. — Валерка явно темнил. Чтобы уйти от этого разговора, вдруг оживившись, сказал: — У соседей-то, слышишь, потекла крыша. Весь чердак залило.

— Не весь, — уточнил Алька. — В одном месте текло. Сильно, правда. Одиннадцать ведер вынес. Да Елена Сергеевна еще…

— Это та самая? — с интересом спросил Шмаков. — Мать Вадима? И как она, хозяйничает?

— А чего ж, хозяйничает, — ответил Алька и вздохнул, хотя вздыхать-то, в общем, ему было без надобности. Просто он понимал: Петру неприятно, что мать Вадима живет у них в доме, заботится о еде, продуктах, убирает в комнатах, даже ведра вот с чердака таскала.

Петр подошел к аквариуму, долго, с минуту, смотрел сверху на плававших рыбешек.

— Значит, у вас все в порядке? — спросил, не оборачиваясь. Но все равно Алька тотчас догадался, что вопрос обращен к нему и касается Елены Сергеевны. Выдумывать чего не было Алька не стал:

— В порядке. Пирожков сегодня испекла. Вкусные.

— О сыне что-нибудь рассказывала?

— Так… немного, — замялся Алька, сам не понимая, отчего ему неприятно отвечать на этот вопрос.

— Прохудилась, говоришь, крыша?

— И потолок протек.

— Чинить надо, — сказал Петр. — Не годится так.

— Не годится, — согласился Алька.

Шмаков вышел и вскоре вернулся уже в ботинках, в рабочей куртке. В руке держал сумку, в которой виднелись клещи, молоток, кусок жести, еще что-то.