Зов Древних
Шрифт:
— Тебе не кажется, Септимий Мабидан,— раздался громкий низкий голос.
Из травы поднялся высокий человек в темно-сером плаще с капюшоном. Мужчина богатырского телосложения и громадного роста шагнул в освещенный костром круг. Его лицо закрывала маска.
— Ты и вправду затеял идиотский поход, не спросив отца, и теперь благодари Митру, что не успел влезть под землю до того, как тебя нашли. Сейчас бы твои кости валялись у кострищ узкоглазых подземных тварей.
— Кто ты такой и почему позволяешь себе говорить дерзости? — оправился от первого шока Септимий, уразумев, что видит не демона, а просто человека из плоти и крови, непонятно как и откуда возникшего здесь. — Если
— Лучше уж говори сам, это будет и полезнее для твоего здоровья, и выглядеть будет симпатичнее,— расхохотался великан.— Ты хочешь знать мое имя? Изволь.— Мужчина снял капюшон и маску.
Перед Септимием стоял моложавый не то гладиатор, не то наемник лет сорока, обликом чистокровный северный варвар, бритунец или киммериец, с копной черных прямых волос, резкими и крупными чертами обветренного всеми ветрами Хайбории лица и бесстрастными синими глазами.
— Я Конан Киммериец, король Аквилонии.
Над холмами вставало утро. Солнце быстро растапливало туман, и тот уползал в лес белыми змеящимися волокнами.
Каждый уже был занят своим делом. Тэн И, соблюдая свой особенный ритм, исполнял очередной загадочный танец из упражнений для тела и дыхания. Юний с Септимием отправились к ручью за водой, по пути обмениваясь тонкими замечаниями по поводу того, как различные выдающиеся пииты прошлого и современности описали бы сии радующие глаз художника в эту пору места. Арминий, изъясняясь не столь изысканно, если не сказать сильнее, вместе с Умберто и горцами рубил дрова и заготавливал факелы.
А проводник Бангор Лириган собирался вниз, в родную деревню. Бриан Майлдаф подбирал необходимое для похода в пещеры снаряжение и попутно переругивался с Лириганом, который был лет на пятнадцать старше Майлдафа и на пол-локтя ниже ростом.
—... Может быть, ты пьешь эль под скалой с брауни и спишь с лесными ведьмами на Черном ручье,— обличал соплеменника Лириган.
— Лучше спать с лесной ведьмой, чем с такой, как твоя жена,— невозмутимо отвечал Майлдаф.— И лучше эль у брауни, чем то пойло, что варят у вас в Карнигане вместо пива.
— Попридержи язык, дубина! — рассердился уязвленный Лириган: жена у него и вправду была высокая, тощая, сварливая и уродливая.— Я работаю с утра до заката, у меня целых два десятка прекрасных овец, а ты бездельник и голодранец!
— Дубиной я и впрямь орудую лучше, чем ты — языком,— не полез за словом в карман Майлдаф.— А овец у меня теперь шесть десятков, и пять десятков из них не чета твоим драным кошкам.
Тут Лириган и вовсе поперхнулся, и не потому что его овец обозвали драными кошками, а от зависти.
— Откуда ты достал столько скота?! Не иначе, заключил договор с королем паков, нечестивец!
— Короля паков я еще вытащу из его норы,— пообещал Майлдаф.— А овцы мне достались по честному договору именно с королем, только не паков, а с королем Аквилонии Конаном. Правда, король?
— Ага, он сказал тебе правду, Бангор Лириган,— подтвердил Конан.
Вместе с Майлдафом король занимался приготовлениями к походу. Евсевий и Хорса ухаживали за лошадьми: животным скоро предстоял долгий отдых. Аврелий и Кулан сосредоточенно помогали мастеру Тэн И, с непревзойденной виртуозностью исполнявшему обязанности повара и в этом диком краю в условиях, совершенно не похожих на роскошную дворцовую кухню. Король, оторвавшись на миг от веревок, оглядел все почтенное собрание.
«До чего же приятно смотреть,— подумал
Вскоре все было готово. Костер затушен, лошади обихожены, Лириган, не переставая ворчать себе под нос, удалился в лес подальше от этой шайки чокнутых во главе с их чокнутым королем. Двое слуг Септимия должны были оставаться наверху, чтобы следить за лошадьми и ждать.
Оставалось совершить последний переход: менее чем в четверти дня пути к северу, не далее, находилась искомая долина. Ныне ее скрывал только приметный холм, невысокий, но выделяющийся своей почти круглой формой и ровной поверхностью. Конан, время от времени посматривая на этот холм, ловил себя на мысли о том, что он напоминает курганы, в которых хоронили своих вождей нордхеймцы. Другое дело, что никаких деревьев на тех курганах никогда не росло, даже кусты нещадно выкорчевывались. Местный холм, будь он курганом, не уступил бы и самому большому из виденных Конаном нордхеймских, но горная рябина, росшая на обращенном к солнцу склоне, ложбинка и какие-то камни портили вид.
Однако... Горная рябина близ ложбинки на склоне холма — это ведь было в легенде! Именно там пуантенец выбрался на белый свет из мрачных подземелий, ведомый Белой Девой Горы, и здесь же он увидел ее.
Конан успел взглянуть на портрет, написанный на стекле, в замке Мабидана. Работа была очень старая, и краски поблекли, но женщина, смотревшая с картины, все равно казалась живой. Как раз стекло и нужно было для того, чтобы показать: это не земная женщина, это дух. Стекло стояло почти невидимой, но ощутимой гранью между мирами людей и духов. И вот оттуда, из-за тонкой границы, смотрели пронзительные голубые глаза на тонком, почти прозрачном бледном лике. Светлые, едва не белые волосы, осиянные луной, слегка шевелил легкий ночной ветер, а губы были чуть-чуть приоткрыты, и с них вот-вот готовилось слететь слово. Но какое?
Кто-то тронул короля за плечо. Король обернулся.
— А, Кулан! Куда ты запропастился?
Действительно, Кулан в последний час куда-то исчез, если не сказать хуже: как сквозь землю провалился.
— Я обошел холм вокруг.— Кулан показал рукой для убедительности.— На склоне, что глядит в сторону солнца, растет горная рябина, очень старая, но крепкая. Еще там два белых камня, ложбина и трещина в земле.
— Не хочешь ли ты сказать, Кулан, что здесь — то самое место, откуда восемьсот лет назад вылез пуантенец? Ты думаешь, рябины живут столько?
— Здесь особенное место, — как будто не заметив слов короля, продолжал пикт.— Я долго прислушивался и вчера, и утром. Внизу есть вода, а в ней — рыбы.
— Не хочешь ли ты этим сказать, что и среди рыб есть дети Юхиббола Сага и ты можешь с ними говорить?
— Да,— уверенно ответил пикт.— Это может показаться странным, но смотри!
С этими словами Кулан, глядя неподвижными и остекленевшими, но зрячими глазами куда-то в холмы, напряг голосовые связки. Конан не слышал ничего, но разумом понимал: звук есть, только очень тонкий, и ухо не способно его различить. Кулан поднял правую руку. На нее сейчас же, откуда ни возьмись, спустилась и села бабочка с белыми крыльями. Конан не видел, откуда она появилась. Наверно, летела со стороны солнца. Но Кулан не спешил останавливаться, и вот уже другая бабочка, с бледно-желтыми крылышками, пролетая низко над травой, поднялась к пикту и тоже села на руку. А следом третья, четвертая, пятая... Бабочки слетались на зов Кулана, как на благоухающий дивным ароматом цветок. Их было так много и таких разных, что Конану почудилось, будто начался волшебный листопад!