Зов Древних

Локнит Олаф Бьорн

«Неужели свободен?» — не поверил себе пуантенец, не понимая, бодрствует он или еще пребывает во сне. Если во сне, то откуда звуки и ощущения, а если все происходит наяву, то какого черта злобной твари размыкать его оковы — поиздеваться решил, что ли? Да и вообще, что это он разгуливает по пещерам и пляшет подобно пиктскому шаману в столь неурочный час, когда все нелюди предаются беснованию совсем в другом месте?

И тут, сообразив, что сны снами, а дело делом, — жить-то ему очень хотелось,— преодолев тонкую, но трудную границу между видениями и бодрствованием, он открыл глаза. И успел заметить, как кто-то одетый в тонкую белую ткань, мгновенно отступил в темноту из круга света под догорающим факелом,

и действительно, только дуновение коснулось лица пуантенца. Но этот кто-то определенно не был ни колдуном, ни вообще обитателем подхолмных пещер: фигура была высокая и тонкая, похожая на женскую! А час между тем и вправду был еще не поздний — нелюди покуда не начали шнырять по своим коридорам. Окончательно придя в себя, солдат взглянул на замок. Чудо! Замок действительно был открыт! Ключа рядом не было, но, пребывая в железном браслете с одним кольцом на левой щиколотке, пуантенец мог идти, куда ему заблагорассудится. И он поспешил встать — на стене исчезла еще одна черточка.

Кормили его не слишком щедро, и потому сказать, что он был полон сил, было бы неверно, к тому же от долгого сидения в глазах зарябило, и немного закружилась голова. Но скоро дурнота отпустила его. Теперь следовало определить, куда держать путь.

Он огляделся. Ниша, куда его водворили, находилась в длинном темном туннеле, уходящем в обе стороны в неизвестные подземные глубины. Слева от ниши во мрак ответвлялся узкий проход. Рассудив, что идти туда же, куда бегут все карлики на свой шабаш, было бы опасно, солдат пребывал в замешательстве. И тут — или это показалось? — из-за угла этого узкого бокового коридора мелькнула та самая белая полупрозрачная ткань и сейчас же исчезла.

Повинуясь безотчетному порыву, он двинулся вслед неуловимой незнакомке. В коридоре было темно, пришлось идти, держась рукой за стену. Он не ведал, где кончится этот проход, надо ли поворачивать еще или так и следовать вдоль стены, не знал, сколько еще ему идти, и надо ли торопиться.

Зато он верил, что удача наконец-то улыбнулась ему и Митра, услышав его молитвы, ниспослал ему спасение в лице светлого и таинственного проводника-хранителя, принявшего прекрасный и почти незримый облик.

— Весьма странно было бы, если б грубый пуантенский мужлан столь красочно и богоприятно мог излагать свои мысли,— заметил Септимий, саркастически улыбаясь.— И тем не менее я склонен думать, что чудо, дарованное свыше, тем паче дарованное в самый тревожный час, когда жизнь висит на волоске, способно привести к просветлению самую что ни есть темную и заблудшую душу. Не удивлюсь, если, преисполнившись благостного трепета пред деянием бога, косноязычный пейзанин заговорил вдруг не менее красноречиво, чем, скажем, достойный Тарквиниан. Истории известны такие примеры. Впрочем, я вновь уклоняюсь от повести,— спохватился молодой ученый.

Итак, продолжая следовать этим коридором, солдат вдруг ощутил, что под ногами его вода, притом очень холодная. Что ж, лужи в подземных катакомбах не были редкостью, и пуантенец смело двинулся вперед. Но вода с каждым шагом прибывала, и, когда она достигла бедер, он усомнился в правильности избранного направления и снова застыл в растерянности. Вода была просто ледяной, пальцы ног начинали стынуть. Кто же знал, вдруг здесь целое подземное озеро, выход из которого находится где-нибудь в глубине, куда даже опытный и сильный пловец не сумеет добраться?

И солдат воззвал к Митре Светозарному, дабы тот послал ему знамение, что путь его верен, либо, если это наваждение подземных бесов, изобличил его. И тут же он ощутил легкое касание на своей поднятой вверх руке — оно было прохладным и нежным. Будто чьи-то тонкие пальцы обняли его запястье и повлекли вперед. И он, преисполнившись возвышенных чувств и решимости, пошел,

теперь уже не сомневаясь, туда, куда вела его рука поводыря, не обращая внимания на ледяной холод воды и забыв об ужасах, таившихся во тьме. Скоро вода подступила ему к горлу, идти далее стало невозможно. На свое счастье, он умел неплохо плавать и, оттолкнувшись от каменистого голого дна, поплыл вперед, делая мощные гребки. Над головой он по-прежнему чувствовал присутствие невидимого хранителя.

Так он проплыл довольно, как ему думалось, долго. Тишину не нарушало ничто, кроме плеска волн, которые он сам же и вызывал. Несколько раз он проверял, не появилось ли под ногами дно, однако воды по-прежнему были пусты и глубоки. Когда холод стал уже невыносим, он повторил попытку еще раз, и тут долготерпение его было вознаграждено. Почти онемевшие ступни коснулись поверхности, да не голого камня пещеры, а скользких водорослей. Выходит, он добрался до места, куда проникал если не солнечный свет, то свежий воздух снаружи! Стремительно вышел он на неизвестный берег, и порыв прохладного ветерка пахнул ему в лицо. Несмотря на холод, до дрожи пробиравший тело, на лбу у пуантенца выступил горячий пот. Он опрометью бросился вперед, пробежал, несколько локтей и вот, миновав поворот, оказался перед трещиной на высоте своего роста. Сквозь нее серело затянутое тучами ночное небо. Как в бреду, не помня себя от опьянения свободой, подтянулся он на руках и, обдирая плечи о твердый шершавый камень свода, вывалился на поверхность земли.

Он очутился в ложбине на склоне холма. Перед ним простирались ночные угольно-черные купола холмов и залитые непроглядной мглой распадки, а далее грозной громадой вставали горы, одна выше другой. Ложбинка была совсем крошечной, четыре локтя в глубину и пятнадцать в длину. В устье ее лежали белеющие обломки известняка, и шелестела мелкими листочками в слабо тянувшем ветерке одна гордая и прямая горная рябина, стойкая к диким зимним бурям предгорий. Осознав, наконец, что почти спасен, и поняв, кому обязан он столь чудесным спасением, пуантенец упал на колени и вдохновенно пропел Митре единственный гимн, который знал от начала до конца на память, а после обратился к Подателю Жизни с робкой просьбой явить ему облик той, что вела его, не оставляя, по подземным коридорам.

В ответ прошелестело знакомое уже дуновение, и в луче проглянувшей на миг из-за туч луны рядом с рябиной увидел он стройную женскую фигуру, облаченную в белую полупрозрачную хламиду, складки которой едва заметно шевелил ветер. Стан ее был едва не тоньше стройного деревца. Длинные распущенные волосы были светлы и отливали серебром в лунном свете, а лицо, невыразимо ясное, поражало неземной красотой.

В правой руке она держала ветку омелы. Пораженный таким совершенством, не смел он сначала и рта открыть, а затем, словно это заговорила сама душа, потоком хлынули благодарственные речи божественной деве. Дева стояла некоторое время, слушая его с дивной улыбкой, а затем жестом велела ему остановиться, встать и идти за ней. Не оборачиваясь более, она невесомым летящим шагом вышла из ложбины. Завороженный пуантенец двинулся следом.

Она вышла на склон холма, по-прежнему оставаясь на расстоянии пятнадцати локтей от него, затем повернулась в сторону долин, указала на них веткой, и тонкий алмазный луч прочертил ночную темень. Пуантенец проследил за ним взглядом, и там, во тьме долины, с трудом различил кажущуюся такой маленькой с этих высот тяжелую скалу замка Фрогхамок. Луч погас. Обернувшись вновь туда, где стояла женщина, он не увидел ее. На том месте, где только что стояла Прекрасная, колыхалась густая и серая в лунном сиянии трава. Лишь звонкий серебристый смех долетел до его слуха и быстро затих. Пуантенец остался в ночных горах один, но свободный и спасенный.