Зона
Шрифт:
Потом говорили, что видели Харитонова где-то на поселении. Вообще, надо сказать, он оказался скользким человеком, как тут говорят, — рыбина. Отношение его ко мне было неровным. Сначала я как-то мимо ушей пропускал его предупреждение ни с кем, кроме него, не разговаривать. Это могло диктоваться и добрыми намерениями, чтоб поменьше доходило до администрации. Потом он стал предупреждать настойчивее и жестче. Я не мог понять, что именно, какие разговоры и с кем он имеет в виду. Кажется, я и без того был достаточно осторожен, да и говорить-то особо не с кем было. Тем не менее однажды пригрозил «дать пиздюлей». И в то же время звал, корил «чего не заходишь» так, что, в конце концов, стало казаться, что его недовольство идет не оттого, что я с кем-то много говорю, а что с ним мало общаюсь. И, правда, не было никакого желания. Через несколько дней, после наших утомительных и пустых бесед, а вернее длинных монологов Харитонова, в умывальнике какой-то парень как бы, между прочим, сказал: «Ты с ним поменьше, он — козел». Тогда я не обратил внимания на эту брошенную вскользь фразу. Не знал я еще того, кто мне это сказал, не знал и зачем было сказано, ведь вокруг Харитонова вились и другие люди, достаточно авторитетные и, кроме того, козья завхозовская должность еще не обязательно означает, что человек этот — козел, т. е. осведомитель, стукач, а, главное, было решительно наплевать как на Харитонова, так и на то,
Жратва
Спальное помещение отряда, сплошь заставленное четырьмя рядами двухъярусных коек-шконок, можно сравнить с солдатской казармой, хотя не принято так называть. Те же коридоры между рядами коек, те же проходы к кроватям, те же тумбочки одна на одной в изголовьях. Очень напоминает батарейную казарму в школе ПВО в Уралмашевском районе Свердловска, где я лет 17 назад служил. Только, конечно, все гораздо скученнее и, кроме того, в кроватных рядах лагерного отряда есть несколько наглухо огороженных гнезд, с глаз подальше, где живут своим кланом — «семьей». В шесть часов ночной дневальный включает большой свет — подъем. Надо выбегать в локалку на зарядку. «Положняки» плевали на зарядку, выкуривает их из постели только сигнал о приближение контролеров — ментов. Зарядка — чистая формальность. Мало кто перегибается в упражнениях, большинство курит, переминается с ноги на ногу, гуляют. Потом давка у умывальников и жди команды на завтрак.
В столовую из локалки вываливает толпа, некое подобие строя. У входа в столовую обычно стоит контролер или офицер, чтоб не было лишней давки. Обычно каждый знает свое место за столом. Столовая — это длинный зал с тремя рядами длинных столов и скамей. Стол человек на десять. В один заход вмещается два отряда — человек 300–400. В дальнем конце столовой — сцена и белое полотно экрана, это еще и клуб. Но во время еды никто этого не замечает, все внимание — взять тюху побольше, да не быть обделенному кашей из котла. Тюха — кусок хлеба грамм 200, вес естественно не выдерживается, поэтому уважаемым достается потолще, а новичкам и кто попроще — что достанется. Главная охота за горбушкой. Всякое бывает: налетают, расхватывают, кто что урвет. Кому-то чего-то, хлеба ли, каши, может и не хватить. Но в основном стараются соблюдать порядок, скандалы за столом не всем по душе, три «кипиша» ежедневно — это выматывает, да и всякому хочется хотя бы поесть спокойно, какая бы ни была баланда, а все же еда, все же какое-никакое удовольствие и его не хочется отравлять. Поэтому обычно за каждым столом раздатчик и без него не трогают. Не каждый согласить взять на себя это сложное и деликатное дело разделить на десятерых, чтоб все было правильно. Ведь правильно это вовсе не значит, что всем поровну. Сначала надо дать тюху и отмерить кашу «положнякам» — естественно кому вперед, тому и больше. Нельзя при этом и себя обделить, иначе какой смысл браться за черпак? Но хоть ты и раздатчик, себе больше чем положняку не положишь, раздатчик обычно из средних мужиков, тут уже надо иметь искусство: небрежным жестом придерживается себе приличная тюха, не претендующая пока на собственность, ну, когда все свое взяли, тогда только раздатчик считает ее совей, т. е. лишь в том случае, если кто-либо из положняков не заявит на нее свое право. Впрочем, особой обиды, как правило, ни у кого не бывает, особенно в нашем отряде, в первом, откуда вся хоз. обслуга, в том числе повара, баландеры, посудомойки и сам его величество хлеборез. Эти последние подбрасывают своим миску, а то и целый бачок каши или супа, лишний чайник чаю, лишнюю булку хлеба. Иные положняки прямо подходят к раздаточному окну и берут себе с кухни льготную порцию. Конечно, все это за счет кого-то, за счет того, что недодано другому отряду, за счет того, что разбавлено другим, ведь надо иметь в виду, что с кухни кормятся и прапора, иногда офицеры, что-то утаскивается вольными столовскими работниками, что-то относится тайком в отряды особо важным авторитетам, которые предпочитают кушать столовское мясо в отряде, чем хлебать баланду вместе со всеми. Однако ж хватало всем. И часто ту же кашу, тот же суп или борщ ничем не отличишь от варева в московских столовых, а то бывает и лучше, так что нашу зону нельзя назвать голодной. В этом отношении нам повезло. Никакого сравнения с тюремной баландой в Москве ли, в Свердловске ли, за исключением, конечно, Лефортова, там кормят лучше, ближе всего к норме. Чай, правда, почти везде одинаков — едва прикрашенный кипяток. Везде его разворовывают безбожно. Бывает, дежурный офицер лично контролирует засыпку чая в котел — что ж с того: нальют при нем несколько чайников, да и оставят на кухне, а на раздачу пойдет нещадно разбавлено. Сухого чая не оставят, так жидкой заварки возьмут — столовая всегда и везде важный поставщик первейшего напитка на зоне. Сладкий чай, иногда он и правда сладкий, только на завтрак.
Обычный дневной рацион такой: на завтрак грамм 300 каши, на обед суп и каша или что-нибудь макаронное, на ужин каша и рыба — вареный минтай или килька. Винегрет, котлеты — по праздникам. Овощей практически нет, о фруктах никто и не вспоминает. Можно лишь для диетчиков и вредных профессий, например, сантехников. В основе такого питания углеводы, жиров явно не хватает, витаминов совсем нет. Поэтому, сколько ни набивай брюхо кашей или тюхами, никогда вполне сыт не бываешь, чувствуется, что чего-то всегда не хватает, по невежеству я называю это белковой недостаточностью, хотя, скорее всего, это относится к жирам и витаминам. Никогда не любил сало, а тут, когда перепадает в передачах, шло за милую душу. Сало — основной грев в лагерной жизни.
После завтрака развод на работы, к 8 часам. Кому на промку, а наш отряд, помимо хозобслуги, в ту пору в основном вязал сетки — те самые хозяйственные авоськи, что продаются едва ли не в каждом ларьке и которая на воле всегда лежала в моем кармане. По всей стране вяжут эти авоськи на зонах — знал ли я, откуда эта повсеместная принадлежность советского быта и что за нею стоит? Теперь — знаю.
Авоськи
То лето 80-го было жарким и солнечным. Вязали во дворе отряда, в локальной зоне. Скромные клумбочки с цветами. Пышнее насажено вдоль стены отрядного здания. В основном это длинные стебли с простыми лепестками. Было немного жаль эти цветы, противоестественно видеть их здесь, в неволе и оттого они были краше, дороже. К ним относились бережно. Лучше, чем мы относились друг к другу. Рассаживаемся, кто на скамье, кто на табуретах вдоль железной трубы, вроде длинных козел. На трубе с обеих сторон крючки, за них цепляют нитки и вяжут. Делают из проволоки отдельные крючки, с ними можно прицепиться к чему угодно: к сетке локального заграждения, к любой решетке, к стенке или к сетке кровати, если работаешь в отряде. Моим первым наставником стал северокавказец Назар, довольно обрусевший плотный и шустрый парень с годичным сроком за спекуляцию разбавленным вином. Он обеспечил меня нитками, инструментом, показал, что делать.
Сдаешь в конце дня сетки бригадиру или контролерам из числа его прихлебателей и тебе обещают пиздюлей за то, что мало, за то, что брак. Иной раз трудно понять, почему брак, просто тебе не засчитывают, но главное — мало. Надо вязать так, чтоб и у тебя была норма да еще обвязать тех, кто не вяжет, но кому норму ставят обязательно: тому же бригадиру, его друзьям, блатным. Некоторые ребята приспособились — у них получалось много. Но ставили им восемь, ближе к норме, остальное шло на других, кто ничего не делает, — один к одному как на сдельщине везде на наших предприятиях, та же экономическая модель. С меня же навара не было. Даже, когда я пытался сделать норму, ничего не выходило. Монотонность угнетала, ошибка за ошибкой. А думаешь о механизации: неужели нет такой машины, которая одна заменила бы нас всех и делала бы гораздо больше? Зачем десятки, сотни здоровых мужиков занимать бестолковой рутиной? После этого по вечерам мы плевались на красные движущиеся точки в небе — на космические спутники. Одних изнуряют ручной работой, другие потешаются дорогостоящими игрушками. Технический гений выглядит как издевательство над нами. Признаюсь, я скоро принципиально охладел к сеткам и норме — будь что будет. Больше, так сказать, раздавал интервью.
Как ни держи язык за зубами, а от вопросов, как от комарья, не отмахнешься. Народ в основном молодой, простой, за сетками только и дела, что поболтать, спрашивают, кто о чем. Часто и не знают, что спросить, так тужатся лишь бы завязать разговор. А то кричат с другой трубы, где пристроилась «шерсть», т. е. приблатненные, положняки: «Ученый, иди сюда!» А что делать? Иду к ним, вяжем — треплемся. Вряд ли им со мной было интересно. Рассказчик я неважный, да и темы в основном тупиковые. «Веришь в летающие тарелки?» «Нет, не верю». «Но почему?» — удивляются и начинают сами рассказывать. Я слушаю. Так беседуем. «А в коммунизм веришь?» «Смотря, что под этим понимать». «Как что? Ну, что и все». «Ну, что ты имеешь в виду?» Молчат. Иногда обижаются, здесь не любят определений, абстрактных бесед. И все же странно: какое уж поколение с пеленок воспитывается под коммунизмом и никто толком не объяснит, что это такое? Ну, «светлое будущее», ну, всем по потребности — дальше пустое место, не о чем говорить. И я чаще всего так и отвечал: «не знаю». А разобраться при всех было нельзя и без того мне, что ни день, то отрядник, то завхоз шьют политику.
С большим удовольствием играл в нарды, в шашки или шахматы. Стол тут же во дворе и, хотя в рабочее время нельзя, урывал момент. А рядом бугор шпарит в настольный теннис. Ему да еще кучке положняков все можно. Нам пуговицу на куртке расстегнуть нельзя, положено сидеть и париться по всей форме, а эти загорают в плавках, перекатывают мускулатурой. Потом будут принимать нашу продукцию, лупить за брак, заставлять работать до отбоя — на них. И эти люди хуже ментов. Хотя как посмотреть: ведь их ставят и науськивают менты, тот же наш добрый отрядник Виктор Васильевич. Просто они делают его работу, точнее он это все и делает их руками, сам оставаясь как бы ни при чем, добреньким. Но кулаки-то идут по его указке, от его имени. Воспитание коллективом, по Макаренко, — главный принцип не только лагерной педагогики. И ставят на должности бригадиров, дневальных, завхозов самых наглых, злых, хитрых да поздоровее. В любой момент пинок, оплеуха, принеси, подай. Страшен разврат такого «воспитания». И сколько в нем лицемерия.
Как-то с утра пригласил меня отрядник на партию в шахматы. Сидим играем. Народ работает. Бригадир Тимченко прыгает у теннисного стола. И вот в паузе набрасывается на меня: «А ты какого хуя? Марш на сетки!» Я смотрю на отрядника: кто главней? Виктор Васильевич предательски молчит, улыбается, мол, ничего не поделаешь — дисциплина. А почему для Тимченко не существует дисциплины? Ведь он тоже должен работать. Но разве такое скажешь?
Сетки изматывали, угнетали. Делать норму я не хотел и не мог. Без того не сладко, а тут напряженно ждешь вечера, ждешь молотков — не все же будут грозить, возьмут и отлупят. День был отравлен с утра. И так каждый день. Как-то надо было бороться, что-то придумать. Ко мне присматривались, отношение пока было нормальное, это, наверное, пока спасало от мордобоя. Но и жить под угрозами, с постоянным ощущением зависимости от хамья было нельзя. А надо сказать для однообразной, рутинной работы я вообще не приспособлен. Совершенно не выношу, начинаю нервничать, все валится из рук. Этой своей беды, отношения к сеткам я не скрывал ни от кого. Отрядника просил перевести меня в любую другую бригаду, на любую работу, лишь бы не сетки. Он обещал, но дни шли, что-то ему мешало. Тогда я написал заявление начальнику колонии с такой же просьбой. Вызвали в штаб. В кабинете, кроме хозяина, сидел моложавый капитан из Управления. Поговорили о том, о сем, поулыбались, а как же мой вопрос? «Пока сеточки, сеточки, потом посмотрим», — издевательски улыбается капитан. И я еще с ними разговаривал! Да они же наслаждаются, когда я о чем-то прошу. Конечно, откажут — того и надо. Однажды отрядник сам предложил написать заявление на должность слесаря. Я написал, на том и заглохло. Кто-то нарочно тормозил, кому-то надо было держать меня в хозяйственной авоське. Я и сейчас вспоминаю довольную морду того капитана из Управления.
Помогли сами зеки. Подбрасывали понемногу сетки, я их сдавал. Потом Володя Задоров, библиотекарь, стал регулярно давать мне по нескольку сеток в день. Откуда он брал, я точно не знаю, но догадаться было нетрудно: мастером по сеточному производству на зоне был его знакомый, земляк из Каменск-Уральска. Сначала все прочили меня в библиотеку, и Володя уже готовился уступить место. Он занимался чеканкой, одаривал всех ментов, заказов было полно, так что библиотека ему была не нужна, к книгам он был равнодушен. В то же время в библиотеке надо было навести порядок, не было элементарного учета, книги расходились по рукам, многие не возвращались, из скучного фонда нечего было предлагать. Надо было кому-то заняться, и Володя просил человека, предлагал устроить меня. Ничего не вышло. Библиотекарем назначили музыканта и, сколько помню, так за ним и закрепили — библиотека стала комнатой для репетиций. Со всеми ними у меня сложились хорошие отношения, по существу библиотека была отдана в мое распоряжение, но большей частью я навещал ее и занимался нелегально, т. е. прихватывал и рабочее время и само собой с нарушением локальной зоны. Начальство и котроллеры меня выгоняли, стращали Володю, а потом музыкантов, но, кажется, больших неприятностей не было.