Золя
Шрифт:
Классический экран — «это увеличительное стекло, которое придает предметам гармонию линий и не пропускает красочных лучей…»
Романтический экран — «это призма с сильным преломлением, которая ломает каждый луч света и разлагает его на ослепительные цвета солнечного спектра…»
Реалистический экран, «…возникший в современном искусстве, — это ровное, очень прозрачное стекло, не слишком чистое, дающее такие точные изображения, какие только могут быть воспроизведенными на экране».
Вывод Золя: «Признаюсь, что все мои симпатии на стороне экрана реалистического; он удовлетворяет мой разум, и в нем я ощущаю безграничную красоту, прочную и правдивую».
Определяются
В 1862 году Золя сотрудничает в газете «Ле Травай» — еженедельнике республиканской оппозиции, которая основана группой студентов во главе с молодым Клемансо. В одном из номеров этой недолго существовавшей газеты можно прочесть следующие строки, принадлежащие Золя.
…О! век мой отважный, вперед и вперед! На какое число мы назначим кровавое утро?..Пришла, наконец, и любовь. Не та платоническая, чистая, возможная только в мечтах, а совсем иная… Случилось, что в самую трудную пору жизни, когда он то и дело закладывал свои немногочисленные и скромные вещи в ломбард, у него на руках оказалась женщина. Происходило это на улице Суффло, в том подозрительном доме, где сдавались кому попало дешевые меблированные комнаты. Ее звали Верта, и уделом ее была улица. Отношения с этой женщиной не оставили глубокого следа в сердце Золя, но они натолкнули его на мысль написать повесть.
Золя быстро познавал жизнь, жизнь большого города, где бедным, слабым, безвольным юношам уготованы нищета, рабское существование, преждевременная старость, больничная койка, ранняя смерть. Все решительнее порывал Золя с романтикой, и не только в литературе, но и в жизни. Появилась потребность подвести кое-какие итоги, а для этого самым лучшим казалось ему закончить давно уже начатый роман «Исповедь Клода».
Мысль о романе с любовной интригой появилась у Золя еще в 1859 году. В письме к Полю Сезанну (30/II 1859 г.) он говорит о произведении, которое хотел бы написать.
«Ты знаешь, что Мишле в книге «О любви» начинает лишь с момента, когда свадьба сыграна, и речь у него идет, таким образом, о супругах, а не о влюбленных. Ну что же, пусть я ничтожество, но у меня родился план описать зарождающуюся любовь и проследить ее развитие вплоть до заключения брака. Ты не можешь себе представить те трудности, которые мне предстоит преодолеть. Заполнить почти триста страниц без всякой интриги, создать нечто вроде поэмы, где я должен все измыслить, где все должно вести к одной цели — любви».
Замысел романа медленно зрел и на ходу менялся. В конце концов он приобрел очертания «Исповеди Клода». Реальная возможность приступить к работе появилась у Золя после его многотрудной жизни на улице Суффло. Именно здесь он собрал необходимый материал.
Как и в «Сказках Нинон», Золя еще широко использует приемы романтической школы, но, по существу, он уже полемизирует с романтизмом. В посвящении Сезанну и Байлю Золя писал: «Вся эта книга — борьба между мечтой и действительностью». Рассказывая историю юноши Клода, приютившего у себя в мансарде проститутку Лоране и позднее влюбившегося в нее, Золя не оставляет места иллюзиям, развенчивая романтическую идеализацию богемы. Не случайно в романе возникают образы героев Виктора Гюго и Анри Мюрже, изобразивших идеальных куртизанок и девушек полусвета. Как не похожа история Клода и Лоране на историю Дидье и Марион, как не похожи его молодые люди на героев «Сцен из жизни богемы»! «Если мне вздумается, — говорит Клод, — рассказать людям о своей давно минувшей любви, я, наверно, уподоблюсь тем плаксивым мечтателям, которые украшают злых гениев и приделывают им крылышки. Этих обманщиков называют певцами юности».
В действительности жизнь молодых людей, вынужденных прозябать в мансардах, ежедневно недоедать, ничем не напоминает шумную и веселую жизнь богемы, которую нарисовали Мюрже и другие писатели. «Они создали обманчивый мир юных грешниц, чарующих своей беспечностью и легкомыслием. Вы знаете их всех, Мими, Пенсон и Мюзетт, они вам снились, когда вам было шестнадцать лет, может быть, вы даже их искали. Они лгут, лгут, лгут. Знаете ли вы, насколько в действительности безобразны мансарды?» — спрашивает Клод. Лоране еще юная девушка, но что сделала с нею жизнь! На всем ее облике лежит печать изношенности, старости. Еще печальнее история Марии, умирающей от туберкулеза.
Клод пытается воздействовать на Лоране, вернуть ее к жизни, к труду. Но сам он еще очень мало знает жизнь. «Как мне обучать науке жизни, если я с жизнью не знаком?» Он не в состоянии переделать Лоране. Оказывается, что вовсе не достаточно иметь благородное сердце и благие намерения. Действительность разбивает иллюзии, она не терпит созерцательности и пассивности. Трагедия Клода заключается еще и в том, что, надеясь перевоспитать Лоране с помощью труда, он перестает трудиться сам, опускается до пагубного безразличия к жизни.
Клоду противостоит Жак, его школьный товарищ. Жак жизненно активен, но вся его воля направлена не на благо других, а на утверждение своего эгоистического «я». «Сердце его закрыто наглухо», он будет жить, «исполняя свой долг и применяясь к господствующим нравам». Золя не приемлет Жака и осуждает его. Однако в жизни процветают Жаки, а не Клоды, которых волнует «беспредельное желание добра».
Золя сочувствует своему романтическому герою, но примечательно, что объективно он развенчивает и его. В конце романа Клод по отношению к Лоране поступает как настоящий эгоист и без зазрения совести отправляет ее на улицу. Поступок Клода приобщает его к добропорядочному обществу Жаков. Его гневные филиппики против Лоране и ей подобных звучат вполне благонамеренно, в духе традиционной буржуазной морали.