Золотые яблоки
Шрифт:
— Илья, почему ты так гадко со мной разговариваешь?
— Прости, не сдерживаюсь. — И другим тоном спросил: — Что произошло? Обидел кто?
— Кто меня обидит? Не то, Илья… И не удивляйся, что я тебе… я в самом деле тебя считаю хорошим другом… Поверь, он очень чудесный. И даже по-своему несчастен. Лет-то не так уж мало, хочет быть уважаемым людьми, а характер скверный. И эта компания… Какая грязь, какая мерзость! И он среди них. Что делать, подскажи, как быть, как вырвать?..
И она со всеми подробностями представила, рассказала
— Но вот как? Подскажи!
— А знаешь, мне давно хотелось дать бой, — мрачно сказал Илья. — И этот бой будет. А что подсказать тебе, я не знаю…
— И ты думаешь, они нас пустят? — с сомнением спросил Илья, когда вошли в подъезд большого дома. — Да они и двери не откроют. Не в общежитие пришли.
Иван усмехнулся, поправил галстук и нажал черную кнопку звонка. После стоял с равнодушным видом, засунув руки в карманы плаща. В его жестких волосах сверкали капельки воды — на улице, не переставая, моросил мелкий дождь.
Дверь открылась. Гога смотрел на посетителей, ничем не выдав своего удивления.
— Привет, Соловьев! В гости к тебе. Принимай.
— Прошу. — В раздумьи Гога отступил от двери, пропустил их вперед; пытался понять: зачем пришли? «Может, Виталий пригласил? — но тут же отогнал от себя эту мысль. — Виталий спросил бы разрешения… Илья — ладно, но почему с ним секретарь комитета комсомола Иван Чайка?» Гога почувствовал беспокойство и пожалел, что Виталий, как на грех, еще не появился. Он-то бы подсказал, как вести себя с ними.
— Раздевайтесь.
— Да мы ненадолго, — отказался Иван, с любопытством оглядываясь.
Дом был старой постройки, прихожая свободная, вешалку заменяли огромные лосевые рога. Из комнаты приглушенно доносилась музыка: мужской голос пел что-то на незнакомом языке. Иван заглянул в дверь, и у него зарябило в глазах: на стульях, на диване сидели парни и девицы, выжидательно смотрели на него.
— Привет, — растерянно буркнул Иван и опять поправил галстук.
Один из Гогиных приятелей сменил пластинку и пустил радиолу на полную мощность.
Грохот барабанов, вой саксофонов и какой-то всхлип слились в одном звуке и оглушили Ивана, тупо уставившегося на радиоприемник. С минуту он слушал, а потом медленно, словно крадучись, подошел к радиоле и выключил ее. Снял пластинку, посмотрел и бросил под ноги. Пластинка с легким хрустом разлетелась на куски. Так же сосредоточенно взял следующие две и, едва взглянув на надпись, швырнул на пол.
Опомнившись, Гога подскочил к нему, попытался оттолкнуть от стола.
— Ты у себя дома, да? — пронзительно крикнул он. — Что распоряжаешься? Видали мы!.. Являются… — Гога чуть не плакал. — Они денег стоят! Забыл?..
Иван будто только сейчас догадался, что пластинки денег стоят
— Извини! Случается… Потом сосчитаешь, я уплачу… По магазинной цене…
— Достанешь их в магазине, да! — плачущим голосом проговорил Гога.
Иван тем временем махнул Илье, чтобы он снял со стены газету «свободных людей» — «Без булды», пришпиленную канцелярскими кнопками. Илья стал снимать. Никто даже не пытался ему мешать: Гога был так расстроен утерей драгоценных пластинок, что ему было ни до чего, а его приятели словно оцепенели — слишком уж уверенно вели себя вошедшие.
— Готово, — сказал Илья, свертывая газету трубочкой. — Пошли. — Он старался не смотреть на Ивана, который слишком переборщил, можно было ограничиться только газетой.
Иван оглядел еще раз всю компанию и, полусогнувшись, приложил огромную лапищу к груди.
— Прошу извинить, — серьезно и без улыбки сказал он.
Были уже у двери, когда услышали грохот разлетевшихся осколков. Это Гога, осмелев, швырнул им вслед битые пластинки.
Комсомольцы собирались в столовой. Притащили длинные крашеные скамейки и садились так плотно, что доски прогибались и жалобно поскрипывали. Большинство было в заскорузлых спецовках и фуфайках, пропитанных пятнами машинного масла. Почти у каждого лежали на коленях брезентовые голицы.
Генка оживленно метался по столовой. Он радовался, что присутствует на собрании как полноправный комсомолец, — только на днях его приняли на комитете. Он проскользнул к председательскому столу и поднял руку.
В столовой на мгновение затихло.
— Товарищи! — выкрикнул Генка. — Итак, товарищи, все мы товарищи!..
— Долой! — загудели обманутые слушатели, а Генка, донельзя довольный, ухмыльнулся. Он покосился в сторону окна, где во втором ряду сидела Оля: ведь это он для нее старается.
Рядом с Олей сидел Илья и, у самого окна, неразговорчивая, безучастная ко всему Галя.
В заднем ряду, забившись в угол потемнее, сидели Кобяков и Гога, тихо разговаривали.
На первое комсомольское собрание пришло много коммунистов и среди них Колосницын и Першина. Сидел круглоголовый, стриженный под машинку секретарь парткома Захаров.
Появился Иван Чайка, несколько непривычный в новом светлом костюме. Он сразу прошел к столу, окидывая на ходу гудящую массу комсомольцев. У него рябило в глазах, и он с трудом узнавал знакомые лица. Иван еще не привык вести собрания и сейчас едва справился с собой.
— Товарищи! Открытое собрание комсомольцев третьего участка разрешите начать… Прошу назвать товарищей в президиум.
И сразу же кто-то громко крикнул:
— Перевезенцева!
— Очень хорошо, — сказал Иван и записал на листочке.