Золотые яблоки
Шрифт:
— Здорово, племянничек, — сказал старик Илье.
— Добрый день, дядя! — удивленно выговорил Илья. — Что это вы сюда приехали?
— Ольгу определял на работу, — гордо сказал старик.
Ольга тем временем наклонилась над вибратором и осторожно потрогала его пальчиком. Потом защебетала, как над игрушкой.
— Интере-ес-но-о! — пропела она, всецело поглощенная прибором. — А как работает?.. Неужели?
Генка, еще не совсем оправившись от изумления, бережно стер рукавом фуфайки грязь с вибратора и стал показывать, как
— Неужели? — опять произнесла девушка, своим возгласом повергнув в восторг бедного Генку. Он почувствовал, что с ним происходит нечто похожее, как тогда в цирке.
— Сначала вырыли траншеи, а перед тем как заливать бетоном, медяки бросали, — сказал он, не совсем соображая, почему говорит именно это, а не другое.
— Неужели медяки? — спросила Оля, пошарила в карманах и швырнула мелочь в траншею. — А зачем? — полюбопытствовала она.
— Традиция, — напыщенно сказал Генка. — Все порядочные строители так делают. Чтобы здание крепче стояло.
— Дедушка, у тебя есть мелочь? — спросила Оля. — Брось в эту яму, здание будет стоять крепче.
Генку даже не покоробило ужасное слово — яма. Он проследил, как дед разбрасывает монеты, и опять перевел изумленный взгляд на Олю.
— Трудитесь, молодые люди, — в тон Генке, так же напыщенно сказал дед, приподняв, как для приветствия, руку, и прикрикнул: — Ольга, пошли, ЗИЛ ждет.
Илья оглянулся на ЗИЛ и узнал в шофере Ивана Чайку, весело смотревшего на него.
— Что я говорил! — крикнул Иван Чайка. — По всей стройке гоняю, везде встречу. Бывай здоров!
— Счастливо! — махнул ему Илья, глядя, как неохотно идет за дядей Оля. Ей хотелось побыть еще немного, но спорить с суровым стариком она не решалась.
— Интересно! — тонко пропел Генка, стараясь подражать ее голосу. — Она нас любит, да?.. Неужели? Зря я ей не сказал, что снимался в кино.
Илья взглянул на него в крайнем удивлении, пожал плечами.
— Это ты мне? — спросил он.
— Дед, у тебя есть медяки? — спросил Генка, склонив голову и прислушиваясь к собственному голосу, потом приблизил лицо к носу Ильи и сказал:
— Слушай, посмотри мне в глаза. Ничего не видишь?
И еще повторил:
— Почему же я не сказал ей, что снимался в кино?
В субботу Генка, заляпанный бетоном, в заскорузлых, как корка, штанах, в смятой кепчонке, но оживленный и бестолковый, пристал к Илье, упрашивая пойти в клуб на танцы.
— Послушай, — говорил он, — ты что-то все помалкиваешь. В первый день тебя не остановить было. Пойдем потанцуем, веселее станет.
Илья сначала не соглашался: не особенно хочется танцевать, когда приходишь с работы разбитый, с мозолями на руках, когда с блаженством еще во время еды поглядываешь на чистую постель, но в конце концов не устоял перед мольбами Генки и согласился. Но это оказалось
— Знаешь, пригласи Олю. Я бы и сам, да неудобно. Тебе по-родственному смелее.
— Какой я ей родственник, — усмехнулся Илья, догадываясь, что творится в Генкиной душе.
— Так она у твоих родственников квартирует, — нашелся Генка. — Значит, ближе.
Илья был не против. В самом деле, у Ольги еще нет подруг, она будет рада.
— Серега, пойдем с нами, — позвал Генка рабочего, щепочкой очищавшего грязь с сапогов.
— Куда, Гена? — спросил Серега, выпрямляясь и посмотрев на ребят усталым взглядом.
— На танцы.
— У-У, — протянул Серега. — Была нужда, за свои деньги да ноги вертеть. Я лучше собственный дом пойду строить. Отделываем уже. Скоро будем заселяться.
Не собственный, а своими руками, — поправил его Генка, вспоминая, что и Василий говорил так же. — До собственности сами не свои, кулачки проклятые. Атавизма в вас полно.
— Какого, Гена, атавизма? — заинтересованно спросил Серега.
— Самого обыкновенного. Все старинушкой живете, все бы себе.
— Что ты напустился на человека, — вмешался Илья. — Он строит после работы, и, конечно, собственный это дом. Тут даже гордость есть — сам делал. Это и есть собственность в широком понятии. Вот строим мы завод, я тоже могу сказать — наш собственный, хотя он и не собственный, если разобраться.
— Видали, теоретик выискался, — насмешливо заявил Генка. — Вся беда, что он — как небо от земли от этого самого широкого понятия.
— Ты, Гена, совсем не признаешь меня за человека, — с горечью сказал Серега. — Я, когда говорил, думал то же, что и Илья: собственный дом, собственный завод, земля, на которой стою, — собственная. А ты к словам придираешься. Атавизм приплел, хотя и не знаю, что такое атавизм. У меня это самое широкое понятие в горбу с потом и кровью въелось, мне ведь не с твое годков-то. — Взглянул на Илью: так ли, мол, я объясняю. Понял, что так, и удовлетворенно добавил: — Идите и танцуйте. В свое время я тоже танцевал. Правда, нынешние танцы — простое топтанье: взад-вперед, взад-вперед. Мы красиво танцевали. — И Серега, к веселью ребят, растопырив руки, прошелся на носочках. — Идите, а завтра ко мне в гости. У меня Аня приедет.
— Что ты говоришь? — обрадовался за него Илья. — Когда?..
Дома Илья торопливо поел, а потом долго стоял перед зеркалом, завязывая галстук. Галстук попался плотный, как из клеенки, узел получался кривой, некрасивый.
— Когда тебя ждать? — спросила Екатерина Дмитриевна, наблюдая за сыном. — Ты идешь с Галей?
Илья сразу потемнел лицом. Со злостью отшвырнул галстук в сторону, выправил воротник рубашки поверх пиджака. Так было проще и свободнее.
«Собственно, и одеваться-то не для кого, — подумал он, — а еще прихорашиваюсь».