Золотой сокол
Шрифт:
Урожай в этом году собрали хороший, хлеба должно было хватить до конца зимы, а новая весна обещала более обширные запашки и еще более обильный урожай. Радегощ веселился от души, отдыхая от изнурительных летних трудов и пережитых волнений. С тех пор как Горденя и двое других парней поправились, ни оборотни, ни волхиды больше не напоминали о себе, и радегощцы положили себе считать, что избавились от них навсегда.
Однажды воевода Порелют собрался на охоту. Еще до рассвета Дивина слышала, как он со своими кметями проехал по замерзшей грязи мимо их ворот, направляясь в Лосиный бор. Там, по берегам речки Черной, лосиные стада кормились зимой, объедая ивняк. Жители Дергачей, маленького родового сельца возле самого
В этот раз охота настолько удалась, что воевода Порелют возвращался веселым и щедрым, как никогда. Уже темнело, когда мальчишки, которым даже холод и ветер не мешали целыми днями гонять по улице, закричали от околицы: «Едут!» Следом затем раздался топот копыт и скрип полозьев. Дети, даже кое-кто из взрослых вышли за ворота посмотреть на добычу. Посмотреть было на что: в волокуши было уложено несколько крупных лосиных туш, уже освежеванных и разделанных на части. На седле у каждого кметя — или заяц, или несколько птиц.
Завидев Дивину, стоящую у своих ворот, Порелют что-то приветственно крикнул, но за скрипом волокуши она не расслышала. Воевода взмахнул рукой, и Рогня, один из его кметей, направил коня к их воротам.
— Пусти, красавица, подарок занесу, — просипел он, и она улыбнулась: так не вязался этот простуженный голос с его блестящими глазами и веселым видом.
Рогне было за сорок, его жидкая бородка уже начала седеть, но он, бывало, захаживал на посиделки наравне с молодыми «послушать, как девки поют», хотя редко уходил восвояси, удовольствовавшись одними песнями.
У его седла висела целая косуля.
— Показывай, куда нести, — предложил он Дивине. — Мать-то где? В погреб, или что сразу готовить будете?
— Повезло вам сегодня. Леший тоже, видно, пьяный и добрый был! — поддразнила его Дивина. — Или вы и Хозяину бражки поднесли?
— Уж поднесли так поднесли! — Рогня расхохотался. — Что за дело-то вышло? Гнали нам дичь Дергачи, ну, ты их знаешь, и хорошее стадо подняли, голов девять или десять, бык вот такенный, глянешь — ужас и озноб, такая зверюга, хоть и без рогов. Довели до самой Черной, мы ждем, копья держим, а тут вдруг глядь — из-за реки тоже ломят: олень, кабан, еще олень, косуль штуки четыре ли пять, как мыши — только кусты трещат! Ну, мы не будь дураки, их всех и постреляли. Секач ушел, неохота было возиться, а оленя Бушуйка копьем взял. Едва успели оглянуться, а из-за Черной, со стороны озера, еще люди едут. Кто такие, говорят, зачем нашу дичь взяли? А воевода говорит: «Дичь тут Лесного Хозяина, а если это ты, то покажь, где у тебя левое ухо шерстью покрыто?» Ну, ты ж его знаешь, ему бы только смеяться.
— А те что?
— А тот тоже парень не промах, молодой тоже, нашего воеводы немногим старше. А грозный с виду, жуть берет! — Рогня хохотнул. — Я, говорит, князь Буяр, брат смоленской княгини Избраны! А если, говорит, кому-то лешего нужно, то сейчас будет тебе леший!
— А воевода что? — уже без улыбки спросила Дивина. Столкновения на охоте случаются, но не всегда в них бывают замешаны такие могущественные люди. — Неужели правда князь?
— Так ведь князь Велебор смоленский еще весной помер. А на столе у них теперь девка, княжна, его дочь. Ты разве не слышала? — Рогня удивился. — Торговые гости же рассказывали. Те, что осенью проезжали. А это, видать, ее младший брат.
— Так они у вас в детинце останавливались, к нам не заходили. Ну, так что же?
— А воевода говорит: ступай жалуйся своей княгине, а если у вас баба на княжеском столе сидит, то пусть леший вам уступает, а мы не будем! Погоди, говорит, я еще на Касплянское озеро охотиться приду, тогда узнаешь! А пока проваливай, пока цел!
— На Касплянское озеро? Где это?
— А уже от самого Смоленска недалеко. Там
— Да что он, сдурел совсем? — Дивина оторопела. — Это же он днепровским войну объявил, воевода-то наш! И чем кончилось?
— А чем ему кончиться? — Рогня опять хохотнул. — Наших-то вон три десятка, а у него десяток был с собой от силы. Повернулся да ушел к себе за речку. Еще пусть спасибо скажет, что живым пустили. Ну, меня-то на пир позовете? — Рогня похлопал по туше косули широкой ладонью с недостающим суставом на мизинце. — Что, в беседе-то сегодня будет народ?
К вечеру уже весь город знал о столкновении, и все потешались над незадачливыми смоленцами. Мало кто верил, что это действительно был сын старого смоленского князя, но всем нравился ответ воеводы Порелюта, что, дескать, нечего уступать таким, у которых на княжеском столе сидит женщина. Обильную добычу воевода щедро раздавал направо и налево, и в Радегоще радовались, что близкие уже пиры в честь Морозова дня будут такими обильными.
На другой же день после достопамятной охоты пошел снег и шел несколько дней кряду, ложась на промерзшую, сухую землю все более толстым слоем. Визжащие дети лупили друг друга снежками, самые нетерпеливые из посадских уже вытаскивали на двор сани. Весь мир побелел и очистился, на душе стало светлее, и Дивина радовалась: темные дни Марены прошли, наступила настоящая зима, а значит, теперь уже не так-то далеко и до весны...
Перед Морозовым днем все хозяйки несколько дней пекли пироги, а с самого утра, еще в темноте, начали жарить кур, варить кашу. Пиво, сваренное из ячменя нового урожая, и брага, настоянная на сухом сене и заправленная хмелем, дрожжами и медом, уже везде была готова, и мужчины, старики, отцы и деды семейств, уже с самого рассвета стали потихоньку ходить один к другому в гости, перебегая от своих ворот до соседних, зябко запахивая кожух, «пробовать» пиво и закусывать горячим пирожком, откусив от которого кусочек приходилось держать его в зубах и сердито тянуть воздух — горячо!
Старые бабки, под сдавленные смешки внуков, забираясь на крышу, приглашали Мороз есть кисель, чтобы потом, по весне, не губил заморозками посевы. После полудня на санях с праздничной новой упряжью стали съезжаться гости: из тех же Дергачей, из Утицы и Русавки, из Погощи, из Доброва Поля — из всех окрестных сел и весей, из крошечных поселочков, где жались друг к другу две-три избы возле новой росчисти среди глухого леса. Сегодня все отцы и деды, надев новые вышитые рубахи и нахлобучив новые шапки из меха собственной добычи, ехали на люди, чтобы потом, уже будучи в подпитии, повалить родичей и друзей в сани и везти к себе, где у хозяек тоже есть и пиво, и брага, и пироги. В честь Мороза такая гулянка продолжалась по несколько дней, и не один отец семейства, на третий-четвертый день проснувшись где-нибудь за лешачьим болотом у кривого деда Репы, никак не мог вспомнить, как же он сюда попал и где еще успел отличиться! Про это даже пословица есть: знать мужика, что Морозы справлял, коли на голове шапка не держится!
Молодежь тоже не терялась. К вечеру мужчин и стариков, наиболее уважаемых в посаде, звал к себе на пир староста Стрижак, а Порелют, еще слишком молодой для стариковских посиделок, сам собирался в беседу на Прягину улицу. В этот вечер на посиделках начинают такие песни, которые обычно кончаются поцелуями, а этого молодой воевода никак не хотел пропустить и со стариками у Стрижака собирался посидеть ровно столько, чтобы не обиделись. Но и там, делая вид, будто слушает полупьяные воспоминания о подвигах молодости, он рвался на посад и словно бы через множество стен слышал звонкое пение: