Золотой сокол

Дворецкая Елизавета Алексеевна

Летом, когда через Радегощ ездило много торговых гостей, ее использовали как еще один гостиный двор. Только войдя в ворота, Зимобор сразу заметил, что по всему двору, особенно возле избы, были навалены охапки чуть подсохшей травы, дедовника и полыни, издававшей резкий пряный запах. Конечно, неудивительно, что на дворе у травницы сушатся травы, но зачем полыни-то столько?

— Пестряйка! — на ходу крикнула Дивина в соседний двор. — Бабуля! Баба Осташиха! Помогите баню натопить, гости у нас, а матушка еще не вернулась!

Пока соседка с сыном топили баню, Дивина дала Зимобору и Домораду умыться и посадила их за стол. Угощения были сплошь лесные: хлеб из белокрыльника, печеные корневища камыша

и рогоза и... молоко. Зимобор, забывший его вкус, сперва был изумлен, как сумели сохранить корову в долгой голодной зиме, но молоко оказалось лосиным.

— У нас лосиха взрослая, трехгодовалая, годовалый бычок-лосенок и новорожденная телушка, этой весной только принесла! — с гордостью объясняла Дивина.

— Дома держите? — расспрашивал Доморад. — Надо же, чего только люди не придумают!

— Ну да. Днем их Пестряйка с сестрой в лесу пасут вместе со своими, а на ночь в хлев ставим. Молоко берем, сколько можно, потом бычка забьем — мясо, шкура, кость будут. Коров-то во всем городе одиннадцать голов осталось, и те все в детинце. А в прежние годы на каждом посадском дворе были, и не по одной. А теперь вот лоси у людей. Жить-то надо. У кого бычки, у кого телушки. Мы с матушкой по лесу ходили, лосих с телятами искали и с собой забирали. Здесь людям раздали, по хлевам расставили. Их прокормить легче — они же осину, и дуб, и чего только не едят!

— Как это — лосиху в город привести! Сроду не слышал! — Доморад едва ли поверил бы, если бы Зимобор не подтвердил, что уже видел в здешнем лесу лося с боталом на шее. — Разве лосиха пойдет за человеком? И разве лосят своих даст забрать?

— Даст, если уметь с ней говорить.

— Говорить?

— Да. Я с любым зверем умею говорить. Хоть с медведем.

— Кто тебя научил?

— Лес Праведный. Я у него росла. Знаешь, бывает, что Лес Праведный забирает к себе девочек, если потерялись, или по обету отданы, или матерью в злой час прокляты. Он их держит у себя, растит, уму-разуму учит. А потом выводит отбратно к людям.

— Чудеса! — только и сказал Зимобор, глядя на Дивину, и сам не знал, что ему кажется большим чудом — ее лесное воспитание или ее красота.

У всех славян имелись предания о Лесе Праведном [27] . Они шли из той глухой, дремучей древности, когда лес был и единственной средой обитания человека, и защитой, и кормильцем, и главным божеством, тем и этим светом. Оттуда, из леса, приходило богатство — дичь, мех, дерево, мед, — там же можно было нарваться на смертельную опасность, попасть под падающее дерево, повстречать разъяренного зверя, завязнуть в болоте, просто заблудиться и пропасть. Оттуда выходили зимой стаи голодных волков под предводительством своего хромого хозяина-боротня, туда же уходили души умерших предков, навеки растворяясь в чащобе, чтобы потом лишь шепотом листвы и мерцанием болотных огоньков давать о себе знать потомкам. Лес Праведный был воплощением дремучей чащи, общим предком, повелителем мира на грани того и этого света, как и сам лес, способным богато наградить или жестоко покарать. О нем рассказывали и то, что заблудившихся или уведенных из дома детей он собирает у себя, оберегает, учит, а потом возвращает, если родители сумеют их найти. Зимобор слышал об этом, но не думал, что когда-то ему удастся повидать девушку, воспитанную Лесом Праведным. Впрочем, из Радегоща до той дремучей чащи на грани было гораздо ближе, чем из Смоленска.

27

Описанный здесь комплекс представлений в общем соотвествует богу Велесу. Кстати, моя собственная оригинальная этимология этого имени такова: «вель» (обобщенное обозначение мира мертвых) + «лес».

Из

бани Зимобор вышел уже совсем другим человеком — в чистой рубашке, одолженной ему Зоричем, с мечом у дорогого пояса, с гривной на шее. Влажные волосы подсыхали и завивались на концах в крутые кольца, только башмаки пришлось пока оставить сушиться, но и без них сразу было видно, что перед вами не водяной, а вполне приличный парень хорошего рода.

В избе уже сидела мать Дивины, зелейница Елага. Вошла она, как видно, только что и едва успела поздороваться с Доморадом, а теперь сидела на лавке, устало уронив руки. Рядом на столе, на расстеленном большом платке, высилась целая груда увязанных в пучки разных трав. Дивина уже возилась, разбирая травы, в избе висел густой свежий запах земли, влаги и зелени.

Увидев Зимобора, Елага поднялась и поклонилась гостю. Зимобор отметил, что лицом мать и дочь совершенно не похожи, но в выражении глаз у них было что-то общее — какая-то тайна, скрытый намек на нечто важное.

— Здравствуй, матушка, извини, что незваны пришли! — Зимобор низко поклонился хозяйке. — Дочка твоя нас обласкала, накормила. Спасибо вам, не сказать какое огромное! Что бы мы делали без вас — ума не приложу, пропали бы в болоте совсем!

— Ведь сам не знаешь, какую правду сказал, — пропали бы, истинно так! — Елага улыбнулась разговорчивому парню. Его карие глаза смотрели ясно и весело, в его искренней благодарности не было ни капли лести, и даже она, опытная женщина, чувствовала такое тепло в груди, как будто вдруг явился ее собственный родной сын. — Ну, ладно, ужинать будем, — сказала хозяйка, снимая со стола платок и травы.

Дивина мельком улыбнулась и побежала к печи. Там уже был готов горшок, из которого доносился вкусный запах вареной рыбы. Вкусным теперь было решительно все, что съедобно, и жевать привыкли все, что жуется...

В придачу к похлебке из речной рыбы с теми же кореньями Елага каждому отрезала по маленькому кусочку хлеба, а Дивина потом заботливо собрала с доски все крошечки до самой маленькой.

— Тяжело вам приходилось тут? — расспрашивал женщин Зимобор.

— Еще бы не тяжело! — ответила Елага. — И теперь тяжело, а когда легче будет, только боги знают.

— Крепись, матушка, с этого лета гораздо лучше дела пойдут! Я ведь видел ваши зеленя на полях — хорошие зеленя, дружные! Дадут Велес и Макошь хороший урожай, из-за пирогов не увидите, кто напротив за столом сидит!

— Ох, тебе бы в волхвы-прорицатели пойти! — Елага снова улыбнулась. — Да, всходы есть, у нас хоть семенное зерно сохранилось, немного, но хоть есть чего посеять. В других местах и его поели, одни семена остались, лен, да репа, да капуста, да морковь. Лосих вот приспособились доить понемногу. А по улице идешь — тишина, ни коровка не замычит, ни овечка не заблеет... Собаки и те не лают — какие сбежали, какие подохли. В Утице, говорят, своих собак поели всех. У нас и в городе-то едва половина народу осталась. Там, на закатной стороне, за рощицей, у нас Дедово поле — много там новых могилок за два года приросло, целый край новый заняли. Тяжело людям живется, ох, тяжело... Будем репой, капустой, рыбой пробавляться. Каких-никаких мехов зимой набили...

— Ну-ну, это по нашей части! — Доморад оживился. — Мы ведь и масло привезли, и ячмень есть, и рыба, и мяса соленого тоже есть немного. У кого есть соболь — пусть несут, будем менять.

— Есть у мужиков и соболь. — Елага кивнула. — А все равно белокрыльник опять по осени будем копать... Дал бы теперь Стрибог дождей хороших — урожай бы получше. Опять кору сосновую будем мочить да тереть — все хлеб. Ну, ладно, отец, пойдем-ка, я тебя в беседу провожу, устрою, тебе теперь лежать надо, вон губы все синие. Дивинка тебе питье заварит, принесет. Пойдем.