Золотой саркофаг
Шрифт:
– Вот видишь, как я обращаюсь со своим завтра. Даже не распечатала.
По тому, как дрогнуло плечо юноши, она поняла, что он готов был броситься за письмом в воду, но сдержался и даже ничего не спросил. Но на другой день его покрасневшие веки выдали, что он всю ночь глядел на звезды, хоть и не видел их.
Как-то раз в полнолуние, которое всегда будоражило девушку, наводя на нее то безмолвное оцепенение, то безумную веселость, речь зашла о философах и поэтах. Девушке пришло на ум, что неплохо было бы почитать что-нибудь вместе. Юноша растерянно уставился на нее.
– Что ты так испугался, миленький? – засмеялась
– Хоть в черепную коробку мне загляни, и тогда не найдешь ни одной философской мысли, – с облегчением улыбнулся юноша. – Впрочем, Эпиктета [162] я все-таки иногда вспоминаю, но только из-за того, что он как-то сказал величайшую глупость.
162
Эпиктет (ок. 50 – ок. 140 гг.) – греческий философ, представитель стоицизма.
– Ну-ка, ну-ка, Гранатовый Цветок, скажи мне!
– Лучше не запоминай! – возразил юноша. – Эпиктет сказал, что предпочтительней быть разумно несчастным, чем неразумно счастливым.
– Каждому философу нужно связать петлю на шею из его же бороды, – безжалостно решила Тита и с хохотом стала плясать вокруг юноши.
– А знаешь, кто мы с тобой?.. Счастливые безумцы!.. Тра-ля-ля, тра-ля-ля, тра-ля-ля… Странный танец, правда? Это сирийские танцовщицы плясали раз, увеселяя моего отца. Говорят, так танцуют менады вокруг самого Вакха… Тра-ля-ля, тра-ля-ля… Трам-там!
Локоны распущенных волос змеились вокруг ее лица, и казалось, не достает только тирса у нее в руке, чтобы в багряном свете поднимающейся из моря луны она стала настоящей вакханкой.
Над морем яркими искрами рассыпался метеор. Словно можно было услышать, как в морской воде зашипели его осколки. Девушка сразу как-то сникла, притихла.
– Вот, Гранатовый Цветок, так же прекрасно, с таким же совершенством хотела бы умереть и я! Чтобы пылинки от меня не осталось и чтобы люди, провожая меня взглядом в небытие, воскликнули бы: «Ах, как красиво!» А потом пусть никому в голову не приходит, что я была когда-то. Вот почему у меня никогда не будет ребенка!.. Нет, нет! Ты, Гранатовый Цветок, теперь помолчи! Завтра хоть побей меня, а сейчас отведи домой: я очень устала.
Плохое настроение не прошло у нее и на другой день. Она сказала, что будет гроза. В небе над Неаполем все время сверкала молния.
– Пойдем домой, – взяла она его под руку. – Я не хочу попасть под ливень.
– Да он еще далеко, – успокаивал ее Квинтипор. – К тому же здесь поблизости есть пещера. Правда, небольшая, но ты как раз уместишься, если оставишь мне наруже свою руку. Так что дождь не страшен.
– Я боюсь не дождя, а грома. А ты, сердечко мое, не боишься?
– Нет, – улыбнулся юноша. – Я люблю грозу. И хотел бы умереть от молнии.
Девушка сердито посмотрела на него.
– Если ты будешь говорить мне такие вещи, то скоро прочтешь в «Acta Diurna», что прелестная дочь божественного цезаря Галерия, не менее божественная госпожа Титанилла, принимая ванну, вскрыла себя вены.
Юноша остолбенел, словно в самом деле пораженный
– Да что с тобой, Гранатовый Цветок? – испуганно остановилась девушка.
– Ничего, госпожа, – хрипло отвечал юноша. – Я чувствую себя превосходно, госпожа… А почему ты спрашиваешь, госпожа?
– Ах, вот оно что! – кинулась она ему на шею. – Глупенький ты мой! Да ведь это просто пустая болтовня. И вены мои целы. Послушай сам, как кровь кипит в руках, которые обнимают тебя!
– Да, да, госпожа. Все как надо, госпожа. Я хорошо знаю, что я всего-навсего раб, и мне не полагается красивой смерти. Мне прилична только веревка.
Он показал на дикую грушу, под которой они стояли. Девушка тоже подняла глаза.
– Ну, эта вполне надежна: выдержит нас обоих, – спокойно промолвила она и, отпустив руку юноши, озорно подпрыгнула и повисла на ветке.
Но Квинтипор уже катился вниз по каменному склону. А когда Тита с криком бросилась за ним, он стоял, расставив ноги и протянув к девушке руки.
– Все в порядке, – сказал он, ощупывая свою ногу. – А жаль… Погоди-ка. Слава богам, я, кажется, все-таки ушиб правую ногу. И теперь, маленькая Тита, мне придется сильней опираться на тебя.
31
На другой день у Квинтипора разболелась лодыжка, о чем он, конечно, помалкивал. Но нога явно волочилась. Трулла бралась вылечить ее подергиванием и заклинаниями, но юноша не хотел даже слышать об этом. А Титанилла возражала против его намерения доковылять до лавки, чтоб купить себе трость.
– Можно послать любого невольника.
– В том-то и дело, что нельзя, – заупрямился Квинтипор. – Ведь даже семеро греческих мудрецов [163] и те согласны, что каждый должен выбирать себе подругу сам.
– Этот мальчик начинает мне нравиться, – стала подымать его насмех Титанилла. – Я и не подозревала, что у него столько выдержки и силы воли. Если так будет продолжаться, скоро из него получится настоящий мужчина. А все-таки нельзя отпускать ребенка одного. Во-первых, он может потеряться в людской толчее, которая подымается на улицах Байи в восемь утра. Во-вторых, в лавке его непременно надуют. В-третьих, не имея опоры, он, того и гляди, захромает и на другую ногу. В-четвертых, если он пойдет один, то долго не вернется. Итак, дитя мое, ты или пойдешь со мной, или вовсе никуда не пойдешь!
163
Семеро греческих мудрецов – древнегреческие авторы кратких сентенций на темы житейской мудрости. Состав «семи мудрецов» в различных источниках варьируется (всего упоминается 17 имен).
Сначала они шли неуверенно, по крайней мере – он. Оглядываясь по сторонам, он то и дело вырывал свою руку из ее руки.
– Ну, здесь, маленькая Тита, уже нельзя. Вдруг кто-нибудь увидит! – наконец, заявил он.
– Ой, как мне стыдно, Гранатовый Цветок, что ты такой трусишка, – схватила она вырывающуюся руку юноши и второй рукой. – Господину магистру зазорно появляться в обществе ничтожной служанки? Знай я это заранее, я, конечно, не надела бы Труллину накидку, а потихоньку достала бы из гардероба императрицы порфиру.