Шрифт:
Лис появился совершенно неожиданно одним октябрьским вечером, когда, кроме Лукаша, дома никого не было. Отца как раз вызвали по какому-то срочному делу, у матери была учительская конференция в школе, а Гжесь ушел с товарищами в кино, на восьмичасовой сеанс.
Лукаш был уже в постели, и, хотя дремота понемножку овладевала им, ему было жалко уснуть, так как на дворе шел проливной дождь и в тишине комнаты приятно было прислушиваться к тому, как за окнами, на мариенштатском откосе, в темноте, озаряемой колеблющимися огнями фонарей, льет как из ведра, шумят деревья и свищет ветер.
Только Лукаш хотел
Несмотря на царивший мрак, Лукаш сразу заметил, что вечерний гость необычайно красив. Лис был очень крупный, но в то же время легкий и гибкий, великолепно сложенный, с глазами, поблескивающими в потемках, как два горящих уголька, с большим пушистым хвостом и — что всего поразительней — весь золотой какой-то необычайной золотистостью, мягкой и шелковой, распространяющей во мраке изумительное сияние.
Несмотря на свои пять лет, Лукаш был мальчик сообразительный и в этот момент меньше всего хотел выдавать свой восторг. Однако произошло то, чего он не желал: вдруг в тишине очень внятно прозвучало короткое —«Ах!».
Услышав свой голос, Лукаш оцепенел от ужаса. «Конец!»— в отчаянье подумал он. И, не желая видеть, как лис убежит, зажмурился, для верности закрыв глаза руками. В то же время он мысленно шептал: «Ах, лис, мой дорогой, ненаглядный лис, не убегай, пожалуйста, останься со мной, — хорошо? А я обещаю очень, очень тебя любить и думать обо всем, что тебе нужно, быть во всем твоим помощником, — только, пожалуйста, не уходи…»
Ни малейший шорох не нарушал тишину, и Лукаш, крепко прижимая веки кулачками, слышал только учащенное биение своего сердца. Когда он наконец отважился открыть глаза, то не сразу поверил своему счастью: лис не убежал, а по-прежнему стоял посреди комнаты, в точности на том самом месте, где был перед его возгласом. Он только повернул теперь голову к Лукашу, благодаря чему оба глаза его казались еще более крупными, огненными и блестящими.
Лукаш не выдержал, сел на кровати.
— Ах, лис! — прошептал он.
Вдруг лис дружески кивнул головой, явственно улыбнувшись при этом Лукашу, потом, колыхая пушистым золотым хвостом, направился к стоящему в глубине комнаты шкафу. Там, встав на задние лапы, отворил дверцу и бесшумно забрался внутрь. На секунду золотистое зарево вспыхнуло внутри шкафа, потом дверцы закрылись — так же беззвучно, как только что раскрылись, и в комнате снова стало темно.
Лукаш не очень ясно представлял себе, сколько времени лежал он без сна в этот вечер, прислушиваясь к все еще слишком торопливому тиканью своего сердца. Во всяком случае, с появления лиса прошло порядочно времени, так как Лукаш еще не спал, когда в комнату вошел Гжесь, по своему
Включив верхний свет, Гжесь сразу заметил, что Лукаш не спит.
— Ты не спишь? — спросил он. — Почему? Уже одиннадцатый час.
Лукаш инстинктивно почувствовал, что в данный момент не следует устремлять глаза ни на какие внешние предметы. Как знать, не выдаст ли он тотчас же своим взглядом присутствие лиса? И он поспешно закрыл их.
— Я сплю, — пробормотал он.
Гжесь сел на кровать и принялся расшнуровывать ботинки.
— Как это ты спишь? — рассердился он. — Я же вижу, что не спишь… И еще врешь вдобавок.
В другое время Лукаш, задетый таким образом за живое, тут же предпринял бы против брата действия оборонительно-наступательного характера. Но так как все такого рода операции, безусловно, требуют открытых глаз, он не принял боя, сделав вид, будто сказанное не имеет к нему никакого касательства.
И быть может, Гжесь, занятый развязыванием шнурков, сам прекратил бы допрос, если бы в коридоре, со стороны ванной, не послышались шаги матери.
— Мама! — тотчас позвал Гжесь.
Мать, конечно, заглянула в комнату. Она была еще в пальто, — наверно, только что вернулась.
— Что случилось? — спросила она. — Чего ты кричишь?
— Лукаш не спит, — объяснил Гжесь.
Когда мать подошла к постели Лукаша, Гжесь, уже разутый, тоже оказался возле.
— У него, должно быть, жар, — сказал он. — Видишь, какие красные уши.
Мать внимательно посмотрела на Лукаша, потрогала руками его лоб.
— Горячий? — спросил Гжесь, стягивая через голову свитер.
Мать не нашла, чтоб у Лукаша лоб был теплей обычного.
— Но уши красные, — сказал Гжесь.
Мать, наклонившись над Лукашем, поправила сбившееся одеяло.
— У тебя ничего не болит, сынок?
Лукаш покачал головой.
— А почему не спишь?
— Я сплю, — сонно пробормотал он.
— Врет! — объявил Гжесь, снимая штаны. — Когда я вошел в комнату, у него сна — ни в одном глазу. И уши красные.
Мать еще раз склонилась над Лукашем, поцеловала его в лоб.
— Спи, сынок, поздно уже.
Потом повернулась к Гжесю.
— Погаси верхний свет, Гжесь, Лукаш сразу заснет.
Но в этот момент она, видимо, что-то заметила, так как Лукаш услышал ее короткое и полное упрека восклицание:
— Гжесь!
Он навострил уши.
— Сколько раз я тебе говорила, — продолжала она, — чтобы ты не раскидывал своих вещей по всем углам?
— Я раскидываю? — удивился Гжесь.
— А то кто же?
— Я и не думал раскидывать.
— Посмотри, на что комната похожа.
Лукаш тихонько повернулся на бок, лицом к комнате, и, чувствуя, что перестал быть в центре внимания, осторожно открыл глаза. Гжесь в коротенькой рубашке и плавках стоял возле стола. Тощие ноги двенадцатилетнего подростка и взгляд, выражающий растерянность и удивление, показались Лукашу презабавными. «Получай за красные уши», — с удовлетворением подумал Лукаш. И тотчас убедился, что отдельные части гардероба Гжеся действительно разбрелись по местам, не вполне соответствующим: один башмак — под кроватью, другой — посреди комнаты, свитер — на столе, а штаны, небрежно кинутые на стул, видимо, сами слезли на пол.