Золотая симфония
Шрифт:
Нет, уж лучше ходить на наши картины, в которых я хоть как-то научилась разбираться. А однажды настолько осмелела, что даже попыталась высказать свое критическое отношение и на вопрос бабушки как мне новый фильм ответила небрежным: "Так себе". "Что-о-о?", - воскликнула она. "Люди старались, работали, тратили силы, время, чтоб ты, как буржуйская девчонка, привередничала и фыркала?!". Подобная реакция надолго отбила у меня охоту мыслить критически.
Мама тоже предпочитала хвалить все увиденное. Она следовала этому принципу до конца своей жизни и, покупая во время международных кинофестивалей сразу несколько абонементов, смотрела все подряд. На мои недоуменные вопросы отвечала: "Надо учиться во всем находить хорошее. Даже в слабой картине можно при желании найти что-то интересное: увидеть как живут люди, что носят, где отдыхают. Сходишь в кино и как будто в другой стране
Не помню раньше или позже "Тарзана", но был в моем детстве фильм, совершенно меня околдовавший. Шел он не в "Ударнике", а в клубе "Красные текстильщики", и назывался "Индийская гробница". Загадочная красота героев, их странная пластика, экзотические танцы, роскошные дворцы, белые слоны - все было настолько необычно, что вопросов не возникало. Тем более, что я привыкла задавать их только маме, а на "Индийскую гробницу" ходила с бабушкой и дедушкой. Выйдя после сеанса на улицу, мы медленно шли по заснеженной Москве. Я напевала, а дедушка насвистывал мелодию из фильма, которую помню до сих пор.
Но с одной картиной моего детства у меня установились особые, сложные и очень личные отношения. "Первоклассница" - "как много в этом звуке для сердца моего слилось...". Когда я впервые увидела этот фильм (а видела я его много-много раз) и вернулась домой возбужденная и полная впечатлений, мне рассказали историю, которая меня потрясла. Оказывается, Агния Барто, у которой мы с мамой часто бывали, посоветовала создателям фильма пригласить меня на главную роль. Кто-то из съемочной группы приезжал к нам для переговоров, но бабушка сказала свое категорическое: "Нет. Не дам калечить ребенка! Не позволю ломать ей жизнь!". Калечить и ломать - эти два слова не выходили у меня из головы. Каждый раз, когда я смотрела "Первоклассницу", я заново переживала свою трагедию: меня покалечили, мою жизнь сломали. Почти полностью позабыв фильм, я и сегодня отлично помню лицо той, которая снялась вместо меня. Звали ее Наташа Защипина. Сидя в темном кинозале, я постоянно испытывала синдром "Царевны-лягушки" и с трудом подавляла в себе желание сообщить всем и каждому: "Это я, я должна была играть в этом фильме. Это моя роль!". Однажды придя в гости к своему другу Юрке, я поделилась с ним своими переживаниями. "Наташа Защипина?, переспросил он небрежно.
– Я ее отлично знаю. Она живет в моем дворе. Я даже вчера ее видел, и она рассказала мне свою историю." "Какую историю?", - спросила я, не веря своим ушам. "Ну про то, как она была в плену, как ее освободили." Я потеряла дар речи. Это уж слишком. Мало того, что она сыграла мою роль, она еще была в плену, у нее имелось какое-то прошлое. "Врет", - вдруг догадалась я. "Врет!", - сказала я громко. Но, взглянув на взбивавшую в это время клюквенный мусс Юркину маму и увидев, что она едва сдерживает смех, я поняла, что врет Юрка, а вовсе не Наташа Защипина.
Нет, мне не суждено было стать актрисой. Я осталась зрителем, но зрителем чутким, преданным, благодарным, неравнодушным. А это тоже совсем неплохая роль.
Не плачь! Ведь это понарошку.
Нам крутят старую киношку,
И в этом глупеньком кино
Живет какая-то Нино,
И кто-то любит эту крошку.
Решив убить себя всерьез,
Герой, едва из-под колес,
Вновь обретает голос сладкий...
Но ты дрожишь, как в лихорадке,
И задыхаешься от слез.
Царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной...
Наблюдать умиранье ремесел
Все равно, что себя хоронить.
Арсений Тарковский
В начале 50-х к нам домой регулярно ходил высокий, грузный, цыганского вида человек с мощными усами и золотым зубом. Держался он с достоинством, носил просторное пальто и широкополую шляпу. "Наш придворный сапожник", называли его домашние. Присев на стул и широко расставив ноги, цыган помещал между ними саквояж, насквозь пропахший кожей, клеем, гуталином, щелкал металлическими запорами и извлекал на свет наши помолодевшие и сияющие башмаки. Нет, не башмаки, а хрустальные туфельки так осторожно и бережно он ставил их перед нами.
Но главное, чудесный башмачник иногда приносил собственное изделие, творение своих рук. Я не была избалованным
Знали мы и другого сапожника, жившего на противоположной стороне улицы на первом этаже невысокого, типично замоскворецкого дома. В огромном кожаном фартуке он сидел возле окна (летом нараспашку открытого) и, мурлыча себе под нос, постукивал молотком, орудовал шилом, что-то смазывал или латал валенки. А мы, дети, стояли у окна и смотрели. "Свет только не загораживайте", - просил он. К нему шла вся наша улица: "Петрович, выручай". И выручал.
Там же неподалеку жила мамина портниха Нина Иосифовна: вход со двора, второй этаж. Окна ее квартиры смотрели в торец соседнего дома, поэтому приходилось постоянно жечь свет (наверное, расплата за то, что жила не в коммуналке, а в своей, хоть и крошечной, квартире). Там все было интересно: ножная швейная машинка, шпульки, булавки, разноцветные лоскутки, которые мне разрешалось собирать, модные журналы на глянцевой бумаге. Интересно было смотреть, как, набрав в рот булавок и валяясь у мамы в ногах, она закалывает на ней что-то шуршащее и блестящее, а потом, прищурившись, смотрит на все это в длинное, висевшее в коридоре зеркало.
Особой достопримечательностью квартиры был муж, Николай Иванович. Когда мы приходили, он здоровался и тут же убегал в свой ярко освещенный угол работать: переписывать ноты. Заказов у него было полно, он всегда спешил, но все делал тщательно и в срок. Я заглядывала ему через плечо, наблюдая, как на пяти линейках с феерической скоростью возникают черные и белые гирлянды нот, диезы, бемоли, точки, палочки. Нина Иосифовна шила исключительно серьезные вещи - костюм, вечернее платье, - и только из дорогих тканей, поэтому мама редко к ней обращалась, но сшитое ею носила подолгу.
Если же требовалось нечто легкомысленное, недорогое, летнее, приглашалась Жешка. Ей было вокруг шестидесяти, но никто не звал ее иначе. Шить у Жешки значило на время поселить ее у себя. Не имея ничего своего ни семьи, ни детей, ни жилья, - она всегда у кого-то гостила, вовсе не жалуясь на судьбу, а, напротив, считая себя счастливой обладательницей легкого характера, тонкого вкуса и, главное, восхитительной фигуры. Скрестив стройные ножки и распарывая мамин старый халат, она без умолку рассказывала свои вечные истории про давнюю скоротечную карьеру балерины кордебалета, про вздыхателя-скульптора, сто лет назад вылепившего ее ножки, про новую приятельницу - "красотку, от которой дохнут мужики". Но коньком ее был старый как мир и вечно юный сюжет про очередного поклонника, который шел за ней по улице как завороженный, пока наконец не забежал вперед и не заглянул ей в лицо. А глянув, отшатнулся и давай Бог ноги.
Тут Жешка принималась хохотать до слез, до колик. Она была фантастически некрасива, но и это превратила в лишний повод для веселья. Неделю спустя мы, слегка обалдевшие от Жешкиной болтовни, восхищенно смотрели в зеркало на мамин наряд - открытый, воздушный, "с изюминкой". "Фик-фок на один бок", - говорила мама. И кто бы мог подумать, что он перешит из старого.
А за малым Каменным мостом, возле кинотеатра "Ударник" находилась наша "придворная парикмахерская", куда мама часто брала меня с собой за компанию и для забавы. Я и правда забавляла весь зал, читая стихи и распевая песни. Особенным успехом пользовались песни Вертинского, которые всегда бисировала. А публика там была требовательная. Парикмахеры походили на лордов: сдержанные, корректные, целовали дамам ручки. Один из них седовласый и статный - был, конечно, первым лордом и лучшим мастером. Все они, независимо от габаритов, как бабочки вокруг цветка порхали в безукоризненно белых халатах вокруг своих дам, орудуя щипцами с легкостью необычайной: нагревая, остужая, вертя их в воздухе, прикладывая на мгновенье к губам, чтоб, доведя до нужной кондиции, соорудить нечто феерическое на дамской головке. Огромные зеркала, просторные залы, широкие окна, где на подоконниках почему-то стояли потрескавшиеся от времени мраморные бюсты не то древнеримских богинь, не то матрон. Не парикмахерская, а дворцовая зала.