Золотая гора
Шрифт:
– Где Леонардо?
– спросил он наконец.
– Лео остался в усадьбе, мы ничего не могли сделать, - ответила Ядвига и сама нажала кнопку подъема.
Тихо запели нагнетатели, и аэрокар стал набирать высоту.
– Мы должны вернуться, - прошептал Генрих, понимая, что это невозможно.
Иванушкин на заднем сиденье плакал.
Аэро мчался все быстрее и быстрее. Белая усадьба исчезла. Огороды внизу казались полегшей после дождя ботвой.
– Что это?
– Ядвига ткнула пальцем в экран бортового компа - указуя на яркую зеленую точку.
– Погоня, - ответил Генрих и рванул руль высоты.
Земля
– Что ты делаешь!
– ахнула Ядвига.
Генрих не ответил. Его аэро набирал и набирал высоту. Желто-коричневый аэрокар чернушников болтался внизу, точно под ними.
– Нагнетатели не выдержат!
– заорала Ядвига.
Генрих лишь пожал плечами. И вдруг бросил машину вниз. Вращаясь, она падала, по-прежнему уставившись носом в небо. Пассажиров вдавило в кресла. Компенсаторы тихо всхлипнули - они и так работали на максимуме. Тревожно запел зуммер, предупреждая об опасности.
– Ты что, себя Эрихом Хартманном вообразил, бизер хренов!
– взъярилась Ядвига.
Они все падали.
– Я - Уилл Шекспир, - отвечал Генрих.
– Хочу немного полетать.
Всем казалось, что они вот-вот врежутся в летучку чернушников. Генрих перевел режим нагнетателей на максимум и разом ударил по всем четырем кнопкам, заблокировав при этом как спуск, так и набор высоты. Темно-синий аэро выплюнул вниз четыре снопа ослепительного пламени. Кабина наполнилось визгом сирены - казалось, машина сходит с ума от страха. Генрих стал медленно поднимать машину. А под ним, стремительно теряя высоту, корчился в языках пламени аэрокар чернушников. Во все стороны летели куски обшивки. Цилиндр нагнетателя, как ракета, вдруг выстрелил в небо и понесся, будто в погоню, за синим аэро.
– Опять!
– крикнула Ядвига, заметив зеленую точку на экране.
И Генрих заметил. Он швырнул машину вправо, и нагнетатель, рассыпая оранжевые искры, пролетел мимо в каких-нибудь паре метров и взорвался.
– Клянусь огородами, ты отлично летаешь, Уилл Шекспир!
– рассмеялась Ядвига.
– Мне тоже понравилось, - отвечал Генрих после паузы.
Глава 23. ШУСТРЯК НАСЫЩАЕТСЯ.
Было утро накануне годовщины. Огороды в этот день живут ожиданием, молясь, надеясь и не веря до конца. Никогда не веря до конца. Ночью, когда небо над Садом озаряется бледным лимонным светом, надежда теплым паром поднимается над огородами. В эту ночь нельзя закрывать парники пленкой, нельзя поливать и окучивать овощи. В эту ночь жмыхи ворочаются в Траншее и плачут настоящими человечьими слезами, вспоминая прежнюю жизнь. Огородники - те, кто помоложе или вовсе ребятня, ходят смотреть, как из земли начинают бить фонтанчики мутной влаги, и на несколько часов на месте земляной петли является водная, сверкающая. Вода оберегает сад до утра, до той минуты, когда первые лучи окрасят розовым хребты Больших помоек. Тогда слезы иссякнут, испарится надежда, и начнется новый год ожидания.
Шустряк всегда пренебрегал условностями огородной жизни. О том, что нынешний день - канун годовщины, он вспомнил мимоходом, когда не увидел обычной очереди перед входом на мену, а затем узрел табличку: "Забора модулей нет". Забора не бывало только два дня в году: накануне и после ночи Папашиной прикопки. Вспомнив
В заборной возилась одна уборщица. Она отирала мокрой тряпкой кресла и столы, стараясь при этом не касаться огромной золотистой панели.
– Странно ты как-то вокруг нашей матушки-кормилицы ходишь, - хмыкнул Шустряк, разглядывая уборщицу, здоровую и по-свекольному краснощекую девицу лет двадцати пяти.
– Говорят, если три раза вокруг панели обойти, то замуж ни за что не выйдешь. Вот я к ней с разных сторон захожу, чтобы круга не делать, засмущавшись, призналась уборщица.
– А замуж охота?
– подмигнул ей Шустряк.
– Кому ж не охота! Особенно за менамена.
– Ладно, иди, - Шустряк милостиво хлопнул ее по заднице.
– Сегодня праздник, грех работать.
Едва уборщица затворила дверь, как Шустряк уселся в кресло и включил энергию на панели. Ловкие пальцы оператора автоматически нащупали нужное гнездо и вставили металлический баллончик. Другой рукой Шустряк надвинул на голову экранирующий шлем и крикнул:
– Перекачка! Два модуля inside!
Будто каменная стена грохнулась на него сверху. Воздух исчез, свет исчез, и даже собственное тело исчезло. Тело исчезло! Смерть? Он верил и не верил... Почему-то явственно представилась женщина, смуглая, худощавая, с чуть косо прорезанными глазами. Она строго грозила пальцем и звала за собой, будто Шустряк был вовсе не Шустряк, а...
– Ядвига!
– крикнул он и очнулся.
Шустряк сидел неподвижно и растерянно моргал. Что же он выпил за те несколько минут, пока длилась перекачка? Если Хреб отдал ему, как и обещал, два модуля Иванушкинского мозга, то Шустряку должны были достаться самые тайные уголки души несчастного огородника: память о самых сладких и самых страшных минутах, и мучительная страсть к Дине, и светлая любовь к живописи. Страсть к живописи правда присутствовала, но видения, что роились в мозгу, мало походили на ту картину, которую написал во дворике Консервы Генрих Одд. И еще Шустряк теперь испытывал странное чувство к Ядвиге, сходное с поклонением. Этого еще не хватало!
И тут в памяти Шустряка внезапно всплыло, как ползут они с Лео в сумерках по соседской клубничной грядке, рвут ягоды, запихивают в рот и спешно жуют. Теплый сок течет по губам. Да, да, это было! Так же, как и бегство с огорода, и лай разъяренной собачонки, и вопли соседа. Только видел все это Шустряк не своими глазами, а глазами Лео...
Лео!
Шустряк сунул руку в гнездо и извлек блестящий цилиндрик. Ни нарезки на нем, ни кода. Ничего. Но это был Леонардо. Нет сомнения - он!
"Ни за что на мену не пойду. Ни как ты менаменом, ни как батя наш засохший - мозги по банкам разливать," - раздался в ушах голос брата.
Шустряк отер лоб и огляделся. В заборной по-прежнему не было ни души. Голос Леонардо звучал только в мозгу Шустряка.
"Мерзкая у тебя работа, братик!
– продолжал рассуждать Лео.
– На пиявок батрачишь. Бизерам для карьеры, огородным - для услады. Только многие от такой услады с ума сходят..."
Лео, Лео, что же делать?!
Шустряк вскочил. Первым желанием было бежать в Сад, к Ядвиге, кинуться в ноги и просить прощения.