Золотарь, или Просите, и дано будет...
Шрифт:
Я не сразу вспомнил — откуда цитата. Ну да, Горин. «Забыть Герострата». В «Вышке», небось, ставили. В самодеятельности. Народный театр «Маузер» им. Ф. Дзержинского.
— Интересно девки пляшут, — переиначил цитату Ямпольский. Видимо, для доступности широким массам. — Александр Игоревич, а как вы видите 2-ю инфосферу?
— Никак, — честно признался я.
— А 1-ю? В каком виде воспринимается информация?
— В плоском. Как текст на экране. Иногда с изображением.
— Объемным? Реалистичным? Аниме?
— Типа юзер-пикчерз.
— Динамика присутствует?
— Нет.
— А как вы в этот момент, — Ямпольский задумчиво разделил
— Плоско. Как чат. Слова, слова, слова…
— В привычном для нет-общения, упрощенном виде?
— Да.
— Вот вам и мечта, — вмешался лысый. — Мы-то рассчитывали войти в виртуальное пространство и строить там дворцы. Жонглировать галактиками. Рядиться в бархат и парчу. Оборачиваться сизым соколом. Фантасты на говно изошли — извините, Рита Евгеньевна! — сочиняя одну красотищу за другой. И что на практике? Виртуальность сама вошла в наше пространство. Какие мы теперь? Плоские. Как чат. Ники, текст, урод-смайлик. Мечта? Вирт-скафандр, чтобы срать, не выходя из «Одноклассников» — вот наша мечта… Знаете, Александр Игоревич, я вам верю. Вот верю, и все тут. Ничего другого и быть не могло.
— А вы правда заканчивали Высшие курсы КГБ? — спросил я.
Лысый еще раз кивнул:
— Правда. А что?
— Просто интересно. Чему вас там учили?
— В «Вышке»? Организации массовых расстрелов.
— Да ну вас…
— А чего вы ожидали? Оргий кровавой гэбни? Разному учили, Александр Игоревич. «Введение в специальность», «Основы научных исследований», «Гигиена умственного труда»… Первые два спецкурса назначили как раз при мне, в середине 80-х.
— Зачем?
— Дань велениям времени. И согласно требованиям министерства.
— Вы учились в Москве?
— Почему в Москве? В Казахстане, в Алма-Ате, — он снова расхохотался, видя мое изумление. — Алма-Атинские курсы повышения квалификации кадров КГБ СССР. В 83-м их переименовали в Высшие курсы КГБ. Готовили сотрудников оперативно-технического профиля. Вам не кажется, что мы отвлеклись?
— Кажется, — за меня ответил Ямпольский.
И состоялись шашлыки. Без паузы, как по мановению волшебной палочки. Деловые разговоры, подначки, намеки и угрозы — все растаяло. Сгинуло. Растворилось в благоухании. Я даже удивился, что забыл, простил — и вцепился клыками. Никакой варварской грызни с шампуров. Все на блюде, товар лицом. Вот это баранина. С пригорелым бочком. А это свининка. С корочкой на сальце. Телятинка? Нежней детского поцелуя. На косточке. Курица? Филейчик? В жизни не поверил бы…
Кинза, укроп, петрушка. Черемша. Горстями, пучками. Хруп-хруп. Джан-баклажан. Сеньор-помидор. Чав-чав. Лук-чиполлино — колечками. Лаваш. Ткемали. Сацебели. Ням-ням.
…ф-фух…
Пили чай. Соки. Нарзан. Спиртного не было. Сперва я решил, что это из-за меня. Боятся совратить алкоголика. Вскоре увидел — нет, ошибочка. Так здесь принято.
Отвалившись в первом пароксизме насыщения, предались воспоминаниям. О чем? — о еде. О шашлыках юности. Как мариновали мясо — способы вспоминались один другого экзотичней. Ямпольский предложил майонез. Добавить горчички, уксуса, вымазать мясо — и под гнет. У Риты обнаружилась родня в Австралии. Заварить крепкий черный чай, разбавить кипяточком, процедить и залить ошеек кенгуру. Вместо дров — бумеранги. Я поднапрягся и рассказал, как Кот в качестве маринада использовал портвейн. Чем дешевле, тем лучше. «Таврический»,
— Вах! — не выдержал шашлычник. — Жужмарь?
— Ага, — подтвердил я.
— В шашлык? Обидно, да!
Прозвучал монолог. Лимонный сок. Гранатовый. Алычовый. В дедушкиных пропорциях. Дедушка жил сто десять лет, умный был, да. Шашлык-машлык три раза в день кушал. Хмели-сунели. Соль-перец. Руками перемешать. Пальцами давить. Чтоб потекло. Мясо, лук — давить. Какой гнет, да? Пальцы…
— Ты нас голодом решил уморить? — лысый пустил слюну.
И ткнул пальцем в опустевшее блюдо.
— Никак нет, Глеб Юрьевич, — у шашлычника вдруг пропал акцент. — Бегу, Глеб Юрьевич. На боевую позицию. Уголек в самый раз. Славный уголек.
— Это радует.
— Быстро сварганим. Добавочку…
— Интересная теория, — врастяжечку сообщил лысый. Сияя, он глядел, как шашлычник хлопочет у мангала. Я и не сразу-то сообразил, что лысый обращается ко мне. — Хорошая у вас голова, Александр Игоревич. Невербальная, значит, инфосферка… Рожи корчим, ручками сучим. Виртуальненькими. Проверять будем?
— В каком смысле? — удивился я.
— В прямом. Замутим экспериментик?
— Я против, — Чистильщик встал. Он был такой высокий, что мог, наверное, транслировать свое неодобрение на ближайшие телевизоры. — Мы еще от прошлого эксперимента не отошли. Матвей Абрамович, вы-то должны понимать…
— Безопасный, — сказал лысый.
Рот его лоснился от жира.
— Я против.
— Простенький. Типа амебы.
— Против.
— Для проверки гипотезы. Под мои гарантии, а?
— Я…
— Ну и ладушки, — сказал лысый.
Вечер мне запомнился эпизодами.
Он распадался на волокна, этот вечер. Как жаркое из хорошо протушенной, но жестковатой говядины. Мы едем с дачи. Натэлла за рулем травит анекдоты. Бородатые, как Ямпольский. С национальным колоритом. «Не дождетесь!», «Яка краина, такие и теракты…», «Пачиму гризли? Руками душили…» Рита вежливо посмеивается. Чистильщик мрачен.
Я дремлю.
Джип плывет в сумерках. «Наутилус» в пучине океана. За окнами начинается дождь. Капли вприпрыжку бегут по стеклу. Лобовое стекло — обычное. Боковые — тонированные. У Натэллы прямо по курсу — вечер. А у меня за правым плечом — ночь. Хотите машину времени? Ставьте правильные стекла…
…душа мудреет, а плоть стареет, и что-то реет, а что-то — так,Лежит во прахе, глядит во страхе, как бабы-пряхи прядут не в такт.И мне, о боже, налей того же, хочу итожить, хочу молчать,Пока во мраке сцепились в драке ладонь и знаки, ключ и печать…Антошка играет с Талейраном.
Черт его знает, зачем я назвал цуцика Талейраном. А уж где я его подобрал — этого и черт не знает. Проснулся утром, в башке конный парад, а он рядом на кровати. В ногах деликатничает. И храпит, как Фальстаф. Откуда, как — ничего не помню. Кучерявый, лобастый. На прошлой неделе ходили с ним к знакомому кинологу. Тот ржал, как конь. Сказал, что черный терьер, бернская овчарка и барбос Кабысдох.
Породу изобрел: собака Франкенштейна.
Вон, рычит. Вцепился в искусственную кость, тянет к себе. Башкой мотает. Антошка хохочет, типа отбирает. Вспотел от натуги. Он теперь у меня каждый вечер околачивается, ботаник. Ужинает, выгуливает Талейрана. Ночевать не остается.