Золочёные горы
Шрифт:
– Не водись с этой девочкой, – велела мама. – И не смотри на мужчин, если они на тебя пялятся. Проходи мимо.
Но я смотрела на них. Завидовала их уверенной развязности и простоте. Громким шуткам, ругательствам, которые мне не позволялись. Мне нельзя было поднимать глаза, разговаривать, любоваться восьмым чудом света. Но, набирая воду или принося уголь, я смотрела по сторонам, надеясь увидеть того парня, что станет моим суженым и освободит меня, дьявола во плоти, из клетки скуки и послушания. Я замечала их накачанные предплечья, пальцы с обломанными ногтями, которыми они трепали свои волосы,
– Это дикари, – сказала мама. – Иностранцы.
– О, Шери, они хорошие люди, – возразил отец. – Все, кроме начальника Тарбуша.
– Тсс, – мама закрыла ему рот ладонью. Она повязала ему на шею платок, подстригла волосы и подравняла бороду. За неделю она привела его в божеский вид, нарядила в чистый рабочий комбинезон и украсила хижину занавесками с цветочным рисунком, смастерив их из мешка от муки, и изображением Господа: он висел на стене, а вокруг головы сияли золотые лучи. Она молилась, прося защитить ее от дикарей, а я молилась о спасении с этой горы. Я не могла добраться в город, даже попасть в школу, чтобы завершить образование и получить аттестат.
– Все еще есть угроза оползней, – сказала мама. – И камнепадов.
Но больше всего ее тревожила угроза со стороны рабочих: грузчиков, камнетесов, мастеровых.
– Итальянцы – искусные ремесленники, – твердил ей отец. – Лучшие скульпторы.
– Голых статуй, – фыркала мама.
– Большинство из них живут внизу в районе макаронников, – пояснял он. – Возле шлифовальной фабрики.
Мне не нравилось то, как родители отзывались об иностранных рабочих. Разве нас самих не дразнили «лягушатниками» и мы не были мигрантами, как и они?
– Компания старается нас разделить, – рассказывал отец. – Чтобы мы не образовали профсоюз. Но если босс не станет платить больше, мы начнем забастовку. Тарбуш мухлюет, уменьшая нам количество рабочих часов. Заставляет нас выходить по воскресеньям.
– Это противно Господу, – согласилась мама.
– Они превращают камень в золото. Неплохой фокус, – отец рассмеялся с горечью. Это был не прежний папа, игравший на скрипке по вечерам. Он слишком уставал, чтобы читать нам вслух «Робин Гуда» или петь «Жаворонка». Он сжимал пальцами переносицу и массировал пыльную голову. И либо работал, либо спал, а когда бодрствовал, шепотом спорил о чем-то с мамой. Мы слушали их разговоры и знали все. О задолженности перед лавкой компании. О назревающей забастовке.
Как-то рано утром отец пришел после четырнадцатичасовой ночной смены и сел у печи, хватая ртом воздух и протянув ладони к огню. Мама стала чистить его одежду. От куртки поднялась пыль, и она закашлялась.
– Это сахарная пудра, – сказал отец, закрывая глаза. – Я сахарный человечек.
– Не вдыхай это, – предупредила мама. – Ты просто кожа да кости. Отдохни.
– Нет времени.
Все разговоры они вели только про время. День состоял из двенадцати часов или десяти. Иногда вместо дня была ночь. Иногда были сверхурочные часы, но эти часы считались «мертвыми».
– Как часы могут быть мертвыми? – спросил меня Генри.
– «Мертвая работа», – объяснила я. – За нее не платят.
Остальные разговоры были про деньги. Их никогда не оставалось про запас. Говорили про почасовую зарплату. Помесячную аренду. Ежегодную плату за обслуживание в больнице. Уголь стоил четыре бона за мешок. Бонами расплачивались вместо наличных в лавке компании. К дню
– Парни готовы бастовать, – сказал как-то папа.
– На этот раз тебя убьют, – воскликнула мама.
– Никто меня не убьет, – возразил отец и уснул прямо в ботинках.
Недели через две после нашего приезда отец вернулся домой поздно вечером и, проспав шесть часов, снова отправился на работу. От усталости он забыл забрать ведерко с обедом.
– Я отнесу его, – предложила я.
– Нет, – запретила мама. – Пусть Генри отнесет.
Но Генри ушел ставить силки на кроликов, посадив на закорки Кусаку. Мама всплеснула руками.
– Пятнадцать минут. Отдашь обед бригадиру. Не разговаривай. И не заходи внутрь.
– Oui, мама. – Я направилась к двери, а дьявол нашептывал мне на ухо возражения.
На погрузочном дворе я прошла между глыбами камня под взгляды и присвистывания мужчин к маленькой лачуге у входа в карьер. Там, у двери с открытым верхним окошком, сидел Джуно Тарбуш, бригадир, следивший за рабочим графиком. Сутулый человечек с маленькими глазками.
– Тут обед для моего отца, – сказала я. – Жака Пеллетье.
– Ты девочка-француженка? – Он провел пальцем по своему журналу и сверился с часами. – Он не заслужил обеда. Он в шахте, я передам.
– Я отнесу ему сама. Мне не трудно.
– Глупая идея, – он смачно сплюнул. – Зима была длинной. Парни засунут тебя в вагонетку и увезут. И мы тебя больше не увидим. Или поскользнешься там и упадешь, в юбках-то.
А ты можешь ткнуть этим карандашом себе в глаз. Я не сказала этого вслух, но представила, как его глазное яблоко лопается, словно «слизкий ком» у Шекспира [14] .
14
«Король Лир», сцена ослепления Глостера.
– Меня послала мама.
– Ну, тогда иди, – отозвался он. – Там всего одна дорога вниз, и это лестница Сатаны! – Он постучал пальцем по часам. – Топай скорее. Время деньги.
Я прошла мимо него. Наконец я это увижу: восьмое чудо света.
Там и вправду было так, как описывал Генри. Manifique, incroyable [15] . Я стояла внутри пещеры у верхней ступеньки лестницы Сатаны раскрыв рот. Люди превратили внутренность горы в белый каменный собор. Столбы и опорные арки из мрамора поддерживали сводчатую крышу. Блестящие частички сияли в лучах солнца, словно божественный свет на картине великого мастера. В сотнях футов ниже виднелись скопления техники, канатов и цепей и темные силуэты людей и мулов. Работники двигались по лестницам, прислоненным к стенам, свисали с лесов, хрупких, как веточки деревьев. Молотки с громким стуком отскакивали от зубил, звучал гул дрелей и пил. От костров под котлами поднимался дым, пачкая белый потолок пещеры черной копотью. Пахло сыростью и серой.
15
Чудесно, невероятно (фр.).