Зодиак
Шрифт:
– И тем временем бактерии превращают соль в пище того сотрудника…
– В токсичные отходы. Прямо у него в кишечнике. У него начинается хлоракне, и он сразу понимает, что к чему. Он отравлен изнутри. Как и все те, кто ел омаров или рыбу из зараженных зон гавани. Или круглых идиотов, кто нахлебался воды возле ККЗ, а после ее проглотил, – вроде меня. У них у всех хлоракне, отравление органическим хлором.
– Тайм-аут, – сказал Бун. – Я не химик, но кое-что знаю. Чтобы превратить соль в органический хлор, нужна энергия, верно?
– Ага.
– Так откуда же ее получают эти бактерии? Я про
– Это просто гипотеза, – объяснил я. – Все вещества, какие оказались у меня в пробах, были полицикличными. Предположим, наша бактерия способна отделить хлор от ПХБ без высокой температуры и дополнительных реагентов, что необходимо в промышленных условиях. А если она сумеет синтезировать углеродные кольца и присоединить к ним хлор из морской воды, то может без затрат энергии получить какой-нибудь полезный, но токсичный химикат. Вот что я видел у ККЗ – всевозможные полицикличные хлорсодержащие вещества.
Но предположим, ты – Логлин, тип, заправляющий паскудной фирмой с бактериями. Тебе не удалось избавиться от эколога. Он сбежал и позвонил кому мог. Опасная для тебя информация просочилась и неудержимо распространяется. Ее уже не замнешь. Твой единственный выход – погубить его репутацию. Нужно запятнать его. А как сегодня можно запятнать лучше всего? Обвинив в терроризме. Поэтому ты взрываешь его дом и распускаешь слух, будто там изготовляли бомбы. Закладываешь мину на яхту Плеши, крадешь машину эколога, оставляешь ее возле яхт-клуба и говоришь, что он пытался совершить покушение на Большого Папочку. Даже если эколог выживет, ему уже никто не поверит.
Теперь, предположим, ты зараженный сотрудник, фанатик, которому подсунули с едой бактерии, – Дольмечер. Ты – не дурак и в точности знаешь, что происходит, потому что давно беспокоился. Ты рассказываешь начальству, что заразился, а тебе говорят: «Сиди дома, Дольмечер, мы пришлем антибиотики». И действительно присылают. Только вот их антибиотики не помогают. И день за днем компания ведет себя как ни в чем не бывало и держит рот на замке, умалчивая, какая огромная опасность грозит населению. Ты понимаешь, что тебя подставили. Тебе посылают плацебо. Тебя бросили умирать. И если они готовы на такое, то, вероятно, готовы и просто тебя убить. Тебя охватывает паранойя, ты вооружаешься. Приезжает какой-то тип из компании – один бог знает, зачем, – и что-то идет наперекосяк: он совершает ошибку и тебе угрожает, и секунду спустя в нем уже шесть пуль. А ты рвешь когти. Сваливаешь из дома. Берешь с собой одну из многочисленных пушек, любимый тазер и совершаешь налеты на аптеки, крадешь с полок антибиотики в промышленных масштабах.
– И что ты делаешь потом? – спросил Джим, хотя, судя по тону, уже догадался.
– А это, друзья мои, вопрос на сто тысяч долларов, и я не настолько хороший сыщик, чтобы предсказать ответ.
– Твой тип помешан на насилии, – внес свою лепту Бун. Я согласился и рассказал им про игры на выживание.
– В Нью-Гэмпшире, да? – протянул Джим. – Подкрадываются и стреляют в людей? А тебе не приходило в голову, что как раз сейчас в Нью-Гэмпшире Плеши проводит избирательную кампанию.
Мы застыли как громом пораженные.
– Пора трогаться по пустынному шоссе, – резюмировал Бун. – Путь неблизкий.
27
Дольмечер
Позаимствовал из аптечки Дольмечера бритвенное лезвие, стерилизовал его и надрезал себе палец на ноге. Ранка получилась совсем маленькая. Мы вернулись к пикапу и на нем последовали за первой же чередой указателей «Больница» – прямо в приемный покой. Я попросил Джима с Буном меня внести. Через полчаса ожидания за мной пришли.
– Мы утром играли в футбол в Кембридже на берегу Чарльза, и мяч упал в воду, я полез за ним и поранил ногу, – сказал я. – Я очень старался, чтобы в порез не попала грязь, стерилизовал его и так далее, но теперь, черт, у меня рвота, меня трясет, все суставы ноют, понос…
Медсестра заткнула меня, сунув мне в рот термометр, и ненадолго ушла, поэтому я приложил термометр к электрообогревателю и держал, пока столбик не поднялся до смертельно опасного уровня, а потом стряхнул до сорока.
Дальнейшее я уже проходил: мне вкатили убойную дозу антибиотиков и сколько-то дали с собой в таблетках. В машине я проглотил пару штук. Еще в доме Дольмечера я позаимствовал кое-что из его жизненно важных запасов: уголь и слабительное. Наевшись и того и другого, я прикорнул в задней части пикапа. И довольно об этом. Мы поехали к моему приятелю Кельвину, который жил в Бельмонте, небольшом пригороде к западу от Кембриджа.
Кельвина трудно описать. Мы учились вместе в университете. У него была манера то появляться на занятиях, то снова исчезать. Не уверен, что он хотя бы записывался на лекции или платил за обучение. Это не имело для него значения, поскольку на отметки, зачеты или дипломы ему было наплевать. Его просто интересовало то и се. Если любая данная лекция была скучной, он уходил, слонялся по коридорам и аудиториям и оказывался, скажем, на задней парте семинара по астрофизике или старофранцузскому языку.
Позднее я узнал, что он учился по особой программе, которую администрация придумала, чтобы привлечь тех студентов, которые обычно шли в Гарвард или МТИ. Университет брал их без какой-либо платы и даже устроил особое общежитие на Бейстейт-роуд. В особых затратах она не нуждалась, поскольку не приходилось раскошеливаться на стипендии, просто с этих студентов ничего не требовали за обучение. Университет ничего не терял, ведь без этой программы такие студенты все равно бы не приходили.
Кельвин появлялся, лишь когда сам того хотел. Он начал учиться в первый год программы, пока еще в ней не устранили все огрехи. Со временем администрация решила, что он как раз один из них. Поэтому на второй год на него начали давить, требуя, чтобы он записался на конкретные курсы и получал приличные оценки. Он записался на несколько начальных, тратил на учебу от силы час в неделю и получал высшие баллы, а остальное время проводил на семинарах по астрофизике.