Зодиак
Шрифт:
– Похоже на…
– Нет, ее не изнасиловали.
– Ты заперла дверь?
– А как же.
Повесив трубку, я снова побежал вниз. Считайте меня чудиком, но, как правило, я ношу в кармане хирургические резиновые перчатки, потому что в моей профессии приходится совать руки во всякую гадость. Я надел их, прежде чем хотя бы до чего-то дотронуться.
Таня не настолько потеряла голову, чтобы не запереть перед уходом дверь. Уже лучше.
Никаких следов борьбы. Газовый хроматограф еще работает. Я чувствовал запах органических растворителей, тех самых, против которых мы так выступаем, когда их используют крупные
На всякий случай я запер дверь. И тут задумался. Подождите-ка! Таня вернулась домой полчаса назад. И чтобы добраться туда, ей потребовалось еще столько же. Значит, напугавшее ее случилось час назад. Но краска-то на двери была совсем свежей.
Я снова открыл дверь и осмотрел граффити. Никудышная работа. На барже пентаграммы вырисовывали тщательно. А здесь спешили, не слишком старались: множество капель и потеков. И на белом полу остался полукруг красноватого напыления. Прямо перед дверью в ней виднелись два белых овала – отпечатки обуви рисовавшего. У отпечатков были острые носки и размер много больше женской ступни.
Неизвестный ушел, но часть краски попала ему на подошвы, и он размазал ее на несколько метров по коридору. Следы были очень неотчетливые, но их явно оставили мужские туфли, какие носят к костюму.
Чудесно. Выходит, на «Пойзен Бойзен» работают яппи. Значит, вот почему они могут позволить себе квартиры в кондоминиуме в Блэк-Бей.
И что не менее важно: следы оставила не Таня. Она сбежала еще до появления «художника».
Поэтому я вернулся в лабораторию. Что же вогнало ее в такую панику? Что-то, увиденное в ходе анализа?
Я осторожно подошел к рабочему столу. Осторожно и медленно. И почему-то вспомнил про мышеловку: слыша среди ночи, как она захлопнулась, понимаешь, что утром тебя ждет очень неприятный сюрприз. Просто пока не знаешь, где и когда он тебя подстерегает.
Ничего в глаза не бросалось. Не было никаких двуглавых монстров, и никакие черви-паразиты по столу тоже не ползали. Черт, при виде их Таня бы и глазом не моргнула. Она ведь биохимик, ученый, да к тому же выслушала полный перечень моих проступков по части человеческих отношений. Ее просто так не напугаешь.
На рабочем столе лежал наполовину препарированный крупный и вонючий омар Гэллахера. Таня отсекла клешни и хвост и вскрыла панцирь, чтобы обнажить печень. Тварь распростерлась на спине под ярким светом лампы, и вонь валила от нее, как дым от костра.
Таня успела извлечь печень? Трудно сказать. Что-то определенно тут было не так.
Нет, не успела. По сути, печени в омаре вообще не было. Она разложилась – странное слово для умирания, верно?
Сгнила прямо в теле, оставив по себе лишь лужицу черной слизи. А вокруг – плюхи какого-то желтого вещества, везикулы или пузырьки чего-то, чего я никогда внутри омара не видел. Скорее всего печень отчаянно пыталась вывести из организма токсин и в процессе погибла. Найдя шариковую ручку, я ткнул концом в один из пузырьков: оттуда поползло что-то жирное, и я почти увидел, как на свет лампы волной поднялся маслянистый смрад.
В
Если ты инженер, да к тому же не слишком умный, в полихлорированные бифенилы нетрудно влюбиться. Они дешевы, стабильны, их легко производить, и они прекрасно забирают жар. Вот почему их заливают в теплообменники и промышленные трансформаторы. Вот как они попали в тот японский агрегат и (когда трубы начали подтекать) – в значительное количество рисового масла.
К несчастью, рисовое масло предназначено для потребления в пищу, а стоит ввести в уравнение людей, ПХБ уже не кажутся столь уж хорошими. Будь мы роботами, их использование еще сошло бы нам с рук, но проблема с людьми заключается в том, что в наших телах имеется много жиров, а ПХБ обладают злостным к ним пристрастием. Они растворяются в человеческих жировых клетках, и их оттуда ничем не выкуришь. У них множество свободных атомов хлора, которые умеют разрушать хромосомы. Поэтому, когда теплообменник начал подтекать, японский город Кусо стал походить на место какой-нибудь казни египетской. Новорожденные появлялись на свет коричневыми и меньше нормы. Взрослые начали чахнуть. У них развилась малоприятная сыпь, называемая хлоракне (та самая болезнь, какую заработал во Вьетнаме Том), и они тяжело заболели.
А теперь казнь египетская пришла в Бостонскую гавань.
15
Вы спросите, почему я, Сэнгеймон Тейлор, не убежал домой отскребать себя до мяса, как Таня? Причина не в различиях женской и мужской психологии. И личная храбрость и прочие глупости тут ни при чем. Это было связано с нашим отношением к себе. Таня – чиста, как антарктический снег. Она надевает респиратор, когда ездит на велосипеде. Она дитя хиппи, вегетарианка с рождения. Она не курит и не пьет, ее самый страшный порок – грибы, естественные, выросшие в природных условиях грибы. А заглянув в лужицу ПХБ, она впервые ощутила запашок собственной смертности, и он ей не понравился.
У всех нас долг перед собственным телом, и рано или поздно по нему придется платить. Сигареты или работа на химзаводе раздувают этот долг до небес. У Тани он был совсем крошечный, и когда она поняла, что смотрит на ПХБ, растирает его по коже, втягивает с воздухом в легкие, то, наверное, почувствовала, как разом псу под хвост пошла вся ее осторожность. Диета из соевого творога и овощей, воздержание от табака и алкоголя – все насмарку. Внезапно она оказалась в одной лодке с теми, кто вгоняет себе в вену шприц.
А вот я не питаю иллюзий относительно своей чистоты. Особо серьезной дряни я избегаю – из здравого смысла. Я стараюсь не иметь дел с наиболее опасными растворителями и сигары курю не затягиваясь. Но я могу посмотреть на ПХБ и сказать, ладно, я отравлен, может, если я откажусь от сигар и чуть больше буду крутить педали велосипеда, то часть долга спишется.
Надышавшись, ПХБ не отравишься. Отравление наступает, когда они попадают в желудок. Тут я вспомнил про Гэллахера и его команду. Ведь бедолаги питаются омарами. Надо немедленно с ними связаться. Вот так все просто.